Если стремились, то почему мама осталась одна? И как…
Мёдб поднесла палец к губам.
— Не спеши, дитя… мой сын, узнав о том, что сотворила кровь от крови его, разгневался. И был его гнев столь силен, что отрек он свое дитя от имени, и отсек ветвь его рода, и велел уходить, не оглядываясь, и не возвращаться.
Странно как.
Мне почему-то другой разговор вспоминается. Люди, нелюди… не так уж мы и различны.
— Внук мой тоже оказался горд. И сказал, что если так, то не нужны ему ни отец, ни род, ни само священное древо. И ушел, не взяв с собой ничего.
Дети.
Повзрослевшие телом, но не разумом. Или это я такая, слишком вдруг уж взрослая, понимающая, что в мире большом одной любви, чтобы выжить, не хватит?
— Они были детьми, — повторила Мёдб. — Я пыталась сказать это сыну, но, боюсь, сделала лишь хуже. Он обвинил во всем меня. Сказал, что это я в своем неуемном любопытстве открыла мальчику путь к людям. Будто он когда-то был заперт или запрещен.
Это уже прозвучало раздраженно.
И я почти увидела, как нервно дернулся кошачий хвост.
— Тогда и я, оскорбившись, ушла, решив, что время и тишина остудят гнев моего сына, а в сердце его проснется любовь. Да и… его жена не оставила бы свое дитя без помощи. Но нужно было время.
А времени не было?
— Они остались у моей подруги.
Странно, что Мёдб избегает называть имя этой женщины.
— Она приняла детей в доме своем. И не потребовала платы. И сказала, что так правильно, а я… я тогда не слишком поняла. Я и теперь многого не понимаю в том, что делают люди. Но рада была. Еще она сказала, что мир вовне велик и сложен, и что они не готовы ко встрече с этим миром. Тогда мне показалось, что все… если не наладилось, то почти.
На кончики пальцев её опустилась еще одна бабочка, на сей раз огромная, с черно-желтым узором на крыльях. Бабочка шевелила ногами, тонкими усиками и переползала с пальца на палец. Мёдб следила за ней, застыв.
— Его убили? — нарушила я тишину. — Моего отца?
А ведь все равно, кто-то бы да должен был заметить во мне иную кровь.
— Да, — Мёдб вздрогнула, и бабочка, сорвавшись с пальцев, улетела. Она затрясла крыльями, роняя хлопья чешуек, а потом вовсе сгинула в высоких травах. — Это случилось осенью, поздней, вскоре после ночи больших костров…
Она прикрыла глаза.
— Они жили. Хорошо. Я заглядывала… порой. Когда внук уходил… он слышал лес. И приносил травы. Моя подруга помогала продавать их. Оказалось, что этого довольно, чтобы жить. Они купили животных. Корову… молоко сладкое, — разноцветные глаза чуть прищурились. — Мне нравилось. Мы подружились с той девочкой. Она угощала меня молоком, и я даже подумывала показаться. Теперь мне кажется, что она знала, кто я… какой крови… но молчала. Внук мой был упрям. Как и его отец. Он даже свою мать в дом не пустил, что уж обо мне говорить. Но я помогала, как умела. Я запретила крысам и мышам тревожить этот дом. Я отвела пути хорьков и лис, когда они привезли кур. Я даже сумела сделать так, чтобы странные эти птицы не болели.
Наверное, это было много.
Но…
— И я почуяла, когда свет её души словно бы погас. Тогда и поняла, что случилось-таки невозможное. Масло и кровь смешались.
В одном ребенке?
Во мне?
Я подняла руку. Обыкновенная. Левая, впрочем, тоже. Кожа вон обветрилась и даже жесткая местами. Мелкие царапинки. И ногти пора бы постричь, не говоря уже о маникюре.
— Скажу честно, я не думала, что сие возможно.
— А о чем думали? О том, что избранница вашего внука состарится, умрет, а он вернется к корням священного древа? — раздраженно произнес Лют.
— Людям отмерян малый срок, — Мёдб нисколько не смутилась. — И да, я и сыну так сказала. Зачем убивать первую любовь, если можно просто подождать, когда она умрет сама?
Жутко звучало.
Честно.
И теперь уже я понимала, что все-таки мы разные. Или… нет?
— Но дитя… дитя, в котором соединились несоединимые силы…
Получилось на диво обыкновенным.
Даже обидно.
— Он тоже понял. И обрадовался, мой мальчик.
А она? Мёдб?
Хотя… чего это я. С чего бы ей радоваться, если мое появление однозначно рушило такой замечательный план? Или… не рушило? В конце концов, мама действительно умерла бы раньше отца. А я… меня можно было бы оставить жить среди людей.
— Но свет её становился глуше. День ото дня. Ты забирала его.
— Полегче, — произнес Лют.
— Я не желаю обидеть, тот, чье место в ночи, — Мёдб отвернулась. — Я лишь говорю, что есть. Две силы сошлись в одном теле. И усмирили друг друга. Свет души её матери погасил кипящую кровь Дану. Но и сам был почти истрачен. Только для них это не имело значения. Глупые счастливые дети…
— Как его убили? — задаю я вопрос, правда, не уверена, что так уж желаю знать ответ.
— Вороны рассказали… вороны — мудрые птицы. Но характер у них скверный. Не хотят служить. Приходится договариваться, обещать… но тогда меня нашли вороны. И сказали, что он лежит у старого дуба. Я и сама ощутила, что оборвалась нить, что кто-то ушел. Нас мало. И все мы — дети Дану, слышим друг друга… и тогда горе мое было велико.
Я представляю.
Или… нет, не представляю.
