— А вы… когда-то мы пытались измениться. Стать добрыми соседями. Показать, что от детей Дану может быть польза. Мы давали силу земле. Земля давала хлеб. А люди делились им с нами. Сначала они помнили, что до нашего появления земли эти были пусты. И благодарность жила в сердцах их.
— Но не долго, — завершил Лют.
— Именно. Мы просто забрали свое. В конце концов, сейчас есть службы доставки, которые привезут и хлеб, и молоко… и как вы там говорите? Черта лысого.
— Это да…
— А вороны? — не удержалась я, зацепившись вдруг за малость. — Моя… та женщина, которая мать моей матери…
Вот не поворачивается язык назвать её бабушкой.
— Она воронов видела. И до сих пор их видит.
— Иногда мы прилетали. Посмотреть, как они живут.
И вряд ли ограничивались только наблюдением. О нет, они не делали ничего такого, что нарушало бы закон. Но… в законе не сказано, что птицам запрещено пугать людей.
А напугать они старались.
И старуха сошла с ума.
А её муж? Мой дед? С ним тоже что-то стало, не то, недоброе? Хотя что может стать недоброго с таким человеком… в смысле, он сам по себе был далек от понятия добра.
— Почему вы её бросили? — задаю вопрос в сущности глупый. — Мою маму?
Потому что мама была чужой им.
Человек.
И косвенно виновный в смерти моего отца. А значит, спрашивать надо не о том.
— И меня? Почему вы бросили меня?
Мёдб чуть склонила голову.
— Ей было не место среди детей Дану. Моего внука любили. И многие девы готовы были бы сразиться за право взойти на его ложе.
А тут какая-то…
Человек.
Обычная. Не слишком красивая с их точки зрения. Не родовитая. И с кровью проклятой.
— Смерть его наполнила болью и гневом их сердца.
— И оставаться среди них было бы небезопасно, — завершил Лют. — Кто-то точно не удержался бы.
— Именно, — согласилась Мёдб. — Да и она сама не пожелала остаться. Она была довольно разумна. И моя подруга сказала, что готова принять её.
И приняла.
Та, неизвестная мне ведьма, которая ушла то ли до моего рождения, то ли вскоре после, потому что я в упор не помню её.
— Когда ты родилась, твоя мать отнесла тебя к дубу и положила у корней его. И мой сын пришел взглянуть на дитя. И увидел, что кровь Дану погасла, погасив и ту, другую.
Вот что значит, проклятое.
Никаких истинных проклятий, скорее просто происхождение. Я могла бы быть принцессой рода Дану… или кто там у них есть. Или же скромной девицей в забытой богами деревне. Жила бы, как живут все, пасла бы гусей, коров и не надеялась на большее.
А вместо этого…
Ничего.
— Ты родилась человеком. Обыкновенным.
— И потому не представляла интереса для детей Дану.
— Именно.
— Но ты… ты же приходила, — я все-таки не понимаю. Пытаюсь вот. Честно пытаюсь, но все равно не понимаю. — И что стало с той женщиной, которая… Барвиниха?
— Да, люди называли мою подругу этим смешным именем. Она ушла. Она прожила долгую жизнь и устала. Но вам, овеянным силой, тяжело уходить. Твоя мать не могла бы принять эту силу, ибо кровь её отвергала подобное. А ты — иное дело. Ты была пуста и чиста, как прибрежный песок. И она написала на нем слово.
А я получила силу.
С нею и шанс.
— Так зачем ты приходила? — я смотрю в разноцветные глаза Мёдб, понимая, что именно хочу услышать. Что она полюбила меня. Что видела во мне память о внуке. Что хотела защитить, уберечь… что не могла поступить иначе. Скажем, сын её запретил вмешиваться.
— Не знаю, — Мёдб тоже понимала, но не стала лгать.
Не захотела?
Не сочла нужным?
— Сперва по привычке. Потом… ты видела меня даже когда иные люди были слепы. И ты слышала голос леса. Тебе было два, когда ты пошла на него. А я следом… я тебя вернула, непослушное дитя. Потом мы уходили уже вдвоем. Твоя мать молчала.
Потому что не могла запретить?
Кому?
Ребенку, который ничего не понимает?
Или той, что некогда держала в руках народ Дану и не привыкла к запретам? Наверное, ей нелегко приходилось, моей матери.
— Ты могла бы помочь.
Это прозвучало обвинением, правда, донельзя жалким.
— Я помню, как мы жили… она работала…
— Здесь. Недалеко. За краем леса. Один человек разводил овец. Он был чужаком и ничего не знал ни о моем сыне, ни о других. Пришел уже после. И взял её на работу. Он взял бы её и в дом, я говорила ей, что глупо идти дорогой мертвеца, но она не услышала. Вы, люди, порой странные.
— Она любила моего отца.
— И что? — вполне искренне удивилась Мёдб. — А мой внук любил её. И это было глупостью, но молодости глупость простительна. Однако он ушел. Она осталась. Или думаешь, мой внук, видя все, был бы рад её горю и одиночеству?
Не знаю.
Ответов у меня нет. Я, кажется, лишь сильнее запуталась во всем. Потому сижу, покачиваюсь, взад и вперед.
— Мы бедно жили… она собирала травы. И я тоже, — память, наконец, оживает, разворачиваясь единым полотном.
Травы.
И старый велосипед, к багажнику которого прикручена корзина. Корзина плетеная и с крышкой. Её надо подвязывать веревкой, чтобы не свалилась. Но все равно удобно складывать травы. Я сажусь на раму. Там жестко, несмотря на подушечку, и мы едем. Я готова терпеть неудобства, держаться обеими руками за ручки велосипеда, потому что мы едем в соседнее село.
Там заготовительный пункт.
