И травы примут.
И денег дадут. А потом мы обязательно пойдем в магазин и купим мороженое.
— Лес тебя слышал, — Мёдб кивает.
А еще она, кошка трехцветная с разными глазами, знала, куда меня вести. И на полянках тех я неизменно находила что-то, за что готовы были платить.
Пусть и немного. Немного — это больше, чем ничего.
Только… они все равно… хотя… я им чужая. А мама тем более.
— А потом она заболела.
— Она давно заболела, девочка, — вот теперь Мёдб смотрит на меня с жалостью. — Еще тогда, когда дала тебе жизнь. А может, когда узнала, что мой внук погиб. Я видела в ней болезнь. Она грызла её изнутри, исподволь. И тут ни травы, ни заговоры не способны были остановить её.
Наверное, потому что мама считала себя виноватой? В смерти отца. В… в том, что все так получилось? И в деревне её наверняка не любили. И поддерживали эту вот уверенность, что она действительно виновата во всем и сразу. Это же легко, когда есть человек, которого можно назначить виновным.
Земля перестала родить.
Передохли пчелы.
Свиньи и козы, и кто там еще был… скисло молоко, а мух расплодилось немеряно.
Правильно. Виновата.
— Я могла удерживать болезнь, но многое и мне не под силу. Но я забрала её боль.
Вот… а я думала, что это у меня получилось.
— А я… — я закусила губу. — Почему…
— Потому что ты была человеком, — Мёдб смотрела в глаза, и взгляд её был тяжел до того, что я с трудом выдержала его. — А людям не место среди детей Дану.
— И что изменилось? — Лют снова задал вопрос, заставив меня сдержать рвавшиеся обвинения.
Человеком?
Да, я была человеком. И оставалось. И… и все равно они могли… не верю, что не было способов. Что я первый человек, в котором есть капля их крови.
Нет.
— Изменилось? — она чуть сморщила носик.
Прабабушка… вот интересно, если я назову её так, Мёдб обидится? Скорее всего… вечно прекрасная, неувядающая, пусть и бывшая, но королева детей Дану не может быть прабабушкой.
— Ты потребовала от Яны пойти за тобой. Ты собиралась забрать её. Что изменилось?
— Все просто, — Мёдб оскалилась, а я только обратила внимание, что зубы у нее совсем даже нечеловеческие. Заостренные и с длинными клыками. — Она перестала быть человеком. Кровь проснулась.
Не хватало мне…
— Дану?
— Не знаю. Но Священное древо слышало тебя. Хотя выглядишь ты все равно слишком по-человечески. Но мой сын, возможно, сумел бы исправить это.
— Не стоит, — я покачала головой и встала. — Лют прав. Вам не было дела до меня столько лет, пусть так все и остается. Но я помню тебя. И если у тебя возникнет желание поговорить со мной, то… сотовая связь у вас, как понимаю, тоже имеется?
— Конечно, — Мёдб не стала спорить, но вот улыбка её сделалась шире. — Я обязательно позвоню тебе. Или приеду в гости… ты же не будешь против?
Не знаю.
Не уверена…
— Где её похоронили?
— Кого?
— Твою подругу. Ту, которая…
Единственная осталась рядом с мамой, приняла её в дом свой, а потом и подарила этот дом. Она отдала мне силу, а с ней — и ту жизнь, которую я имею.
И если так, то этой женщине я обязана больше, чем всей новоявленной родне.
— Понятия не имею, — Мёдб потянулась, и фигура её рассыпалась золотой пылью. — Какое мне дело до того, что происходит с мертвыми людьми?
Когда мы все же вышли к деревне, солнце перевалило через высшую точку и тени на земле стали длиннее.
— Не обижайся на нее, — Лют снова первым нарушил затянувшееся молчание. — Дети Дану далеки от людей. И не столько по внешности и способностям, сколько по восприятию мира.
— Я и не обижаюсь, — я пожала плечами, поняв, что все-таки лгу. Обижаюсь. И еще как… хотя, если подумать здраво, то да, они действительно другие.
Совсем.
— Подозреваю, она сказала далеко не все. Но тут спросить больше не у кого, разве что потревожить твоего деда…
— Нет! — вот эта мысль мне совершенно точно не понравилась.
— И верно. Мёдб сама расскажет о тебе… или не расскажет. Зависит от того, насколько ей выгодно. Они вечно интригуют. Это даже не столько ради выгоды, сколько уж особенность такая… голос крови.
— Тогда стоит порадоваться, что во мне эта кровь помалкивает.
К чему-чему, а к интригам я никогда не имела способностей.
— А вот к дяде твоему заглянуть стоит.
— Зачем?
Говоря по правде, я склонялась к тому, чтобы просто уехать. Тихонько.
— Спросить, где похоронена та женщина. Даже если на церковном кладбище для нее не нашлось места, а скорее всего так и есть, он может знать.
И он знал.
Он уже облачился в рясу, которая сидела на нем, как ни странно… правильно? Так, как должно? Не знаю. Но что-то изменилось в фигуре Дмитрия, в нем самом.
Он не стал выше.
Серьезнее.
И лицо его, разделенное на две половины — интересно, смогла бы Цисковская исправить это разделение — словно светом наполнилось.
Чушь какая.
Просто солнце глаза слепит, вот и мерещится всякое.
— Да, знаю, — он кивнул и оперся на трость. — В Савлюково она. В райцентре. Это недалеко.
И снова вид виноватым сделался.
