— Но… ты иногда рассказывал как маму полюбил. И как ухаживал. И… и я хотела, чтобы у меня так же. Чтобы меня любили… и показалось… не важно, главное, что я читала. Про беременность. Двадцать пять недель — это не тот срок, когда ребенок родится здоровым. Даже если вокруг целители, то… будут последствия. Кисты в мозгу. Проблемы с пищеварением. Отслоение сетчатки, что вообще часто у недоношенных. Может выйти так, что она на всю жизнь останется калекой.
— Но…
— А я умру, — ответила она совершенно спокойно. — Я умру. Дочь калека. И какой смысл тогда? У нее же по глазам все видно было! У этой вашей… смотрела, как на покойницу.
Она и кулачки сжала.
— А по вам не скажешь, что срок… такой… небольшой, — наверное, спрашивать о таком не стоит.
Выглядела Машка так, словно в любой момент родить собиралась.
— Это да… сперва ведь все нормально было. Папа… папа настоял на обследовании. И даже Феклистова привлек, это Её императорского Величества личный целитель. Вот. И все говорили, что хорошо… все хорошо.
Но генерал не поверил.
Я посмотрела на него. А он на меня. И понял? Без слов. Чуть качнул головой, и в этом движении мне почудилась просьба молчать. Значит, Мария не знает? Об обряде? Ведьмах? О том, что он тоже умрет.
И следующие слова подтвердили.
— Все началось недели две назад. Слабость сперва. Головокружение. Я списывала на анемию. У меня и раньше бывало, и потом тоже… постоянно железо пила. Еще и кололи, — Мария поморщилась. — Больно… но тут терпела. А живот расти начал. И быстро… и вот…
Она обняла пальцами.
— Многоводие… говорят, что я доносить не смогу. Эта вовсе хотела меня забрать в госпиталь. Но я отказалась.
— Почему? — уточнил Лют. — Госпиталь, поверьте, у нас отличный. Не хуже, чем в Москве.
— Я ей не верю, — Мария погладила живот. — Она… она же целитель. И может сделать так, что роды начнутся. И скажет потом, что я сама… может, глупость.
Может.
А может, и нет. Целители в чем-то бывают уперты до крайности. А Цисковская у меня доверия вовсе не вызывает.
— Но я лучше так. Пока… пока получится. А там… папа позаботится о дочке. И вырастит её. Как меня…
Генерал закрыл глаза. И выражение лица его стало таким, что я отвернулась.
Как сказать?
Ей вот, которая твердо знает, что вот-вот умрет. Но смерти не боится, потому что предпочитает рискнуть и дать шанс дочери? Потому что любит её, не родившуюся? Как её отец любит её саму? Как объяснить, что он уйдет первым? А Мария, скорее всего, за ним. Пусть и не сразу, но у нее не хватит сил противостоять болезни. И Гришка, засранец Гришка, останется единственным родным человеком у этой нерожденной девочки. И что распорядится, что родством, что наследством…
Я сделала вдох.
И сказала:
— Позволишь посмотреть? Клянусь, что не причиню вреда. Сознательно.
А то мало ли…
Мария поглядела на отца, тот кивнул… а я вот вижу нити, что протянулись от него к ней. И нити эти тонки, но по ним идет жизнь, которой хватит.
Пока хватит.
Я встаю.
И делаю шаг.
И руку протягиваю, в которую руку же вкладывают, просто и доверчиво. Пухлая ладошка, отекшая даже. Это верно, я чувствую, что почкам тяжело, они не справляются, и вода не выводится из тела. Им надо помочь.
Немного.
— Тебе что-то мочегонное назначали?
— Сбор. Травяной. Вчера. Но я его…
— Не пила?
— Я ей не доверяю! — она даже дернула руку, но я не отпустила. Плохо… надо кого-то другого пригласить, кому Мария доверится.
Хотя…
— Ты можешь найти Ульяну Цисковскую? — поворачиваюсь к Люту.
Как мне это сразу в голову не пришло?
— Это внучка Цисковской, — поясняю для генерала и Марии. — Она хорошая девушка… и учится. Но она специализируется на таких… похожих состояниях.
Про рак говорить вслух не хочу.
Но я чую болезнь.
Это как… как неправильность. Одна большая сплошная неправильность, поселившаяся внутри тела. Я могу её выцепить. Она зародилась и расползлась, выпустив нити корней. И ими уже оплела живот девушки, и ту, что пряталась в животе.
Ребенок был…
Был ребенок.
— Сдается, она была в числе приглашенных, — сказал Лют. — Я вас оставлю…
— Оставь, — согласилась я, руку убирая.
И что делать?
Водой спасать? У меня есть. А поможет? И кому? И не выйдет ли так, что вода, спасая Марию, убьет ребенка? Этого мне точно не простят.
— Ноги еще сводит, — Мария забрала-таки руку и, наклонившись на бок, потерла ступню. — Судорогой как… я представляла, что мы будем теперь втроем. Розовую коляску присмотрела… Гришка хотел мальчика, но я решила, что если все будет нормально, то и мальчика рожу. Потом.
Мечты.
И главное, я их понимаю. Смешно, но ведь у меня они были такими же. Ну или очень-очень похожими. Семья. Гришка. Коляска. Мы идем вдвоем, смотрим друг на друга и улыбаемся. И счастливы. Бесконечно счастливы…
— А теперь все вот… зря, — это она произнесла печально.
А Игнатьев посмотрел на меня и чуть качнул головой, отзывая в сторону. Я поднялась. Честно говоря опасалась, что Мария спросит, куда и зачем мы уходим и что от нее собираемся скрыть, но она словно и не заметила. Замерла, глядя на руку, на след от кольца.
И всхлипнула.
— Убить готов поганца, — пробормотал Игнатьев тихо.
