И не только я верю, если генерал еще жив. Он тоже присел, чуть скосившись набок. И руку к боку поджал, словно в этом боку что-то да болело. Да и не в князе дело.
— Полагаю, если бы Розалия заподозрила, что вы что-то не то думаете, — делюсь своей мыслью, — Мария осталась бы сиротой…
— Странно, что не осталась, — проворчал генерал.
— Не странно, — тут уже Лют заговорил, он тоже место нашел, у двери. — Расследование пока проводится. В том числе и служебное…
— Пускай, мне опасаться нечего, — отмахнулся Игнатьев.
— Так вот… Розалия любила тратить деньги, но не умела их зарабатывать.
Генерал кивнул:
— Что есть, то есть… от Машкиного деда много что осталось. Что он на Машку переписал, то в целости и сохранности, а что Розалии досталось, то быстро куда-то да делось… хотя она ж могла бы и заработать.
— Это тоже не так просто, — возразил Лют. — Силы у нее имелись, но не так и много. Большую их часть Розалия тратила, чтобы удержаться в чужом теле, что непросто. Да и мир изменился. Это она поняла. Займись она привычным делом, рано или поздно привлекла бы ненужное внимание. Причем скорее рано, поскольку вращалась она в кругах, где еще помнят темную силу.
Я молчу и тоже слушаю.
На Марию вот смотрю. А она — на руки. Кожа на них смуглая, и потому белый след от кольца выделяется.
— Я… ему вернула, — сказала она очень тихо. — Я думала, что он меня любит… а я его… он ведь долго смотрел… не спешил подойти… такой забавный. Растерянный. И потом тоже… стеснялся.
— Это он умеет, — согласилась я.
— Вот… на столе цветы оставлял. Такие маленькие-маленькие букетики… незабудки и ромашки. Так мило.
— Романтично…
— Именно. А наша бухгалтер, Вера Петровна, сказала, что он поганец и жмот.
Какая прозорливая женщина, Вера Петровна. Впрочем, бухгалтер. Этих букетиками полевых цветов не обмануть.
— А зимой как-то прихожу, а над моим столом снежинки. Из бумаги. Вырезал. И подвесил…
— Я вырезала, — тихо говорю. — Он попросил. Сказал, что нужно кабинет украсить. Распоряжение…
Машка поглядела на меня с обидой и возмущением. Ну да, мне тоже обидно.
А еще смешно.
Я хмыкнула.
И фыркнула.
И рассмеялась.
— Это талант! — говорю. — Так головы дурить… однозначно талант.
Она робко улыбнулась. И уточнила.
— А моя контрольная по магмеханике? У меня одна задача не получалась… там, где рассчитать среднюю плотность потока при изготовлении зелья…
— …на четыре компонента с разной степенью поглощения силы?
— Да.
— Я, — признаюсь. — Просил для друга…
— Так… выходит, это ты за мной ухаживала? — Машенька нахмурилась и вдруг тоже рассмеялась. — А я-то потом… просила как-то помочь с одной… задачей… похожей… а он отговаривался, что, мол, занят! А он просто сам не мог! Не мог её решить!
Смех её был громкий.
И оборвался всхлипом. А из левого глаза выкатилась слеза.
Она смахнула её и шмыгнула покрасневшим носом. Покосилась на отца. И тот вздохнул:
— Розка все… я хотел копнуть, да она отговорила лезть. Мол, и родовит, и собой хорош, и цепкий, сделает карьеру. Стало быть, будет Машка с титулом, а дети её — так и вовсе наследники… ну а что небогатый, так и я-то не больно много имел, когда женился. Показалось, что правильно оно. Хотя вот… теперь вроде вспоминаю, что не нравился он мне. А чем?
Он пожал плечами, будто до сих пор удивляясь, как вышло так.
— И главное, спешил. Только-только сошлись, а он уже с колечком… и свадьбу торопит, мол, любовь всей жизни. И снова… я ж понимаю. Думал, что понимаю. Сам такой. Однолюб. Увидел и все. Просто… вот тут, — генерал накрыл рукой грудь. — Сидит, что без этой вот женщины жизни тебе не будет. А потому не важно, как и что, но… мы тоже поженились через месяц после знакомства. Я и через три дня готов был заявление подать, она не хотела… вот и…
Ошибка хорошего человека, который полагает, что все остальные — такие же.
— А ему выходит… выходит… я не нужна была…
— Нужна, — спокойно сказала я. — Как ключ к карьере и положению. И не страдай особо. Не стоит он того.
Глаза у нее синющие, то ли от слез, то ли сами по себе.
— Гришка, если подумать, мелкий засранец. Да и не такая уж проблема. По сравнению с остальным…
Я посмотрела на Люта.
— Цисковская?
— Была.
— И?
— Сказала, что мне рожать надо. Немедленно. И тогда шанс будет, хотя тут соврала, — Машка вытерла слезы и теперь сразу успокоилась. — Я по глазам все видела.
— Но, может… — заикнулся было генерал. — Стоит прислушаться…
— Двадцать пять недель, — жестко произнесла Игнатьева — все-таки не получается у меня воспринимать её, как Окрестин-Жабовскую. — Срок всего двадцать пять недель. Ребенок родится недоношенным. И сильно недоношенным. Я знаю. Я читала.
— Когда…
— Я ведь не дура! То есть, с ним, конечно, получилось, что дура полная. Круглая даже.
Да хоть квадратная.
