Вот сразу, как восстанет из могилы, куда её живьем упрятали, так и уверует. Оно только так и бывает.
— Она поймет и простит, а если и нет, что значат желания одной женщины рядом с благом для всех…
И он согласился, княже.
Голову склонил…
Признал.
— Хорошо, — сказал он. — Я сделаю все, как ты говоришь, пусть бы оно мне и не по нраву, но ты прав. Нельзя рисковать. Она сильна, и если и действительно возьмется помогать…
Сон истончился, я даже решила, что все, но он вернулся, только воды озера стали чернее прежнего. Они волновались, да и небо потемнело, затянулось тучами. А потом ветер пронесся, сминая озерную гладь. Раз и другой. И третий.
И волна поднялась, покатила к берегу.
Сперва тяжко, медленно, но все быстрее. И первая гневной ладонью отшвырнула лодочки с берега, накрыла их с головой и утянула. Она еще не добралась до частокола, как и сестра её, что обрушилась уже на корабли. Волны накатывали одна за другой, и озеро, впавши в ярость, спешило воплотить её.
Я видела, как рассыпался частокол, как былинками закружились бревна, и сгинули в пучине. Я видела, как вода вошла в город. Тысячеликая. Тысячерукая. С тысячею же жадных ртов, готовых поглотить все и вся… и это было страшно.
И страшнее стал лишь крик, что донесся из дворца.
Только…
Поздно.
А следом вдруг стало тихо, будто звук выключили. Правда, длилась эта тишина недолго. В ней зазвучали голоса. Сперва шепотом, но их было много и раз от раза становилось все больше. Эти голоса сплетались в один, и в нем звучали жалобы, проклятья…
— Я не могу, — я зажала уши руками. — Я…
Я не хочу видеть.
И слушать.
И каждый голос — это ведь жизнь, что оборвалась в ту ночь. Сколько всего?
— Много, — на мой незаданный вопрос ответили. И я обернулась. Конечно, кто еще может говорить за мертвых?
Я поклонилась.
— Это ведь сон?
— Что есть сны?
Понятно, точного ответа я не получу. А город исчез, и озеро, и все-то вовсе. Но сейчас серая равнина, расстилавшаяся вокруг, воспринималась родной и близкой. Уж лучше она, чем видеть, как умирали люди.
— Это было страшно, — я говорю, понимая, что у богини совсем другие представления о страшном. Она видела наверняка катастрофы куда более впечатляющие. Но… — Эти люди… они…
— Они там, — ответила она. — В этом дело. Они все там. Я не могу забрать их. Держит… отпусти. Их.
— Как?
— Ты поймешь, — улыбка у нее была печальной. — И выбор у тебя будет.
— Как у тех, кто был до?
— Они меня не слышали.
Вот повезло-то…
— А те кто слышал… сделали иной выбор. И то их право. Люди вольны в своих поступках.
Молчу.
Что тут скажешь? Пообещать? Как бы боком мне это обещание не вышло. Чую, что и без обещания выйдет. И все равно молчу.
— Та вода… — я спохватываюсь. — Которую ты мне дала… её для одного человека хватит, верно?
— Верно.
— А если… если женщина беременна, то получается двое? И надо ждать, когда она родит? Она больна, но… это я не о себе, это…
— Я знаю.
Откуда? Хотя… она же богиня, чему удивляться-то?
— Выбор, — сказала она спокойно. — Всегда дело в нем. Но кое-чем я могу помочь. Тебе… прежде кровь была не готова, а теперь… почему бы и нет.
Она сунула палец в рот и прокусила его.
Прокусила, чтоб…
А потом коснулась этим прокушенным, с черной каплей крови, пальцем моих губ. Я и дышать-то забыла. Здесь, во сне, кровь её была горькой. И она впиталась в губы, склеив их на мгновенье. А потом… потом закружилась голова.
И я провалилась.
В бездну ли.
В очередной сон, на сей раз, к счастью, без видений.
Проснулась я с больной головой. Причем боль эта накатывала волнами, то совершенно погребая под собой, не оставляя сил даже не то, чтобы сделать вдох, то отступая, и тогда возвращалась способность дышать, а с нею — и шевелиться. Правда, передышка длилась недолго.
Кажется, меня трясло.
Кажется, знобило.
В какой-то момент я сумела-таки сползти с кровати и добраться до туалета, где меня и вырвало. Там я и осталась, сидя на полу рядом с унитазом. Желудок то скручивало, то отпускало, чтобы снова сдавить невидимой рукой. И голова… голове легче не становилось.
Надо было вызвать…
Скорую.
Или просто кого-нибудь. Но телефон оставался в комнате, а сил добраться до комнаты у меня не хватало. Я пыталась, честно, но осознала, что если отпущу унитаз, то просто-напросто рухну. В какой-то момент, наверное, я все же отключилась, если не увидела, откуда он взялся.
— Яна? — этот голос пробивался сквозь боль и серую муть, облепившую меня. — Яна… ты слышишь меня?
Я хотела ответить, что слышу, но только всхлипнула.
— Сейчас… я позвоню… погоди.
Меня подняли.
И руки были теплыми. И сам он, княжич Лют, тоже был теплым. И я потянулась к этому теплу, а оно потянулось ко мне. И стало легче. Будто именно его, тепла, мне и не хватало. Я впитывала его, пила, не способная насытиться, боясь, что он уйдет и я снова останусь одна.
Я не хочу больше!
Я устала от одиночества, я…
— Тише, — меня, кажется, гладили по голове, и от этого хотелось плакать. — Тише, ты больше не одна… я тут… я никуда не ухожу.
И не ушел.
Следующее пробуждение принесло голод и жажду, причем и то, и другое были настолько сильными, что я застонала. А урчание желудка заглушило этот стон.
