— Яна? — Лют тотчас сел.
Он, оказывается, был рядом, тут, в моей кровати.
— Ты…
— Пить, — выдавила я. Пересохшее горло ныло, и чувство такое, что в него песку насыпали.
Лют молча подал стакан воды, его и держал, осторожно, не давая мне расплескать. А я пила, пила и пила, чувствуя, как вода проваливается внутрь. И руки дрожали.
И ноги.
И кажется, я сама тряслась, с головы до ног.
— Вот так… — Лют вытер губы платком. — Еще?
Я с сожалением отпустила стакан.
— Есть… еда?
— Бульон будешь? Тебе пока твердого нельзя, Цисковская запретила. Но бульон крепкий. Анри сварил. Очень о тебе переживает.
Надо же… наверняка на самом деле этому Анри глубоко плевать на ведьму Яну, но приятно. И бульон действительно хорош. Теплый еще, при этом сытный. И голод ненадолго отступает. Правда, лучше бы был дальше, потому что когда я думала о еде, я не думала об остальном.
— Что… — я огляделась.
Сумрачно.
И за окном ночь. Окно это открыто, и на подоконнике лежат длинные тени.
— Что… случилось?
— Не знаю. Надеялись, что ты объяснишь.
Лют поднял с пола высокий термос. И стакан налил.
— Я… не знаю…
— Цисковская сказала, что похоже на отравление, но яд ей не известен… дед очень разозлился.
Я думаю…
— И хотел перевезти тебя к нам, но Цисковская сказала, что нельзя. Связь с местом… это место твоей силы, — Лют наполнил кружку травяным отваром. — И оно тебе помогает.
Дом?
Да, дом мой. И теперь я чувствовала его так, как не чувствовала раньше, весь, от флюгера на крыше, который стоило бы почистить, как и саму крышу, до корней, что опутали фундамент. И до камня, положенного в незапамятные времена в угол. Этот камень до сих пор хранил тепло человеческих рук.
— Поэтому я тут. Я Миру позвоню, что ты очнулась. Там… беспокоятся все. Зар вон за оградой ходит. Свята не спит…
— Извините, — мне стало стыдно.
— Что ты пила? Ела? Кто-то…
— Кто-то, — согласилась я, вспоминая тот мой сон. — Или скорее… нет, что-то — это оскорбительно.
Травы пахли уходящим летом. И я сделала глоток. Зажмурилась. Ромашка. И девясил… девять сил, солнцем согретых, светом напоенных да словом заветным зачарованных. Цисковская и вправду сильна. А еще умела. Даже завидно. И завидую я не силе, а именно этому вот умению, которого у меня нет.
— Я сон видела. И… богиню… ту, что когда-то… у источника, — мне все еще отчаянно не хочется произносить это имя вслух. Будто могу её… призвать? — Она показывала, как погиб город. Тот… это было страшно. Князь, ведьма… любовь. Политика. А в итоге тысячи людей, которые совершенно не при чем… тысячи погибли. И она сказала, что души их не ушли. Что здесь они.
Лют поддерживал кружку. И я была благодарна.
— А потом она дала мне каплю крови. И я проснулась. Стало плохо. Я хотела позвонить, но не смогла добраться до телефона. А ты как здесь оказался?
— Богиня… это многое объясняет. Допивай. Цисковская сказала, что отвар укрепляющий. Что ничего серьезнее она дать не рискнет, потому что нельзя предвидеть, как на тебя повлияет. Вот. А я сейчас.
— Не уходи! — я вдруг испугалась, что он исчезнет.
— Не уйду, — Лют вытащил телефон. — Просто наберу… и скажу, что ты пришла в себя. И что есть хочешь.
— Хочу, — бульон рухнул в никуда и в животе опять было пусто. Разве что в туалет вот захотелось. — Но… я как-нибудь так. Дома в холодильнике… что-то найдется. Я…
Лют приложил палец к губам.
И набрал номер.
Пара слов. И еще пара… и как он умудрился вот так, быстро и сухо все рассказать? У меня вот не вышло бы… в жизни бы не вышло так.
— Тебе надо умыться, — Лют убрал телефон. — Но сначала допить.
— Я… долго тут лежу?
— Три дня, — он ответил далеко не сразу, явно прикидывая, стоит ли говорить правду.
— Три… дня?
— Свята пыталась тебе дозвониться. И Ульяна Цисковская, но ты не брала трубку. Они и пошли смотреть. Когда они успели подружиться?
— Понятия не имею.
— Главное, что войти не сумели. Калитка вросла в забор.
— А она так может?
И по себе чувствую, что может, что еще не так может.
— И плющ поднялся. А это дурной признак.
— Я… не специально.
— Мне через забор лезть пришлось. Хорошо, что ты окно оставила открытым. Я тебя и нашел. Кстати, калитку так и не удалось отворить, как и ворота. Ты бы слышала, как возмущалась Цисковская, когда пришлось ей через забор перебираться. И дверь не открывалась.
— И как она?
— По веревочной лестнице.
Я попыталась представить Цисковскую на веревочной лестнице. И хихикнула. Нет, это… это чересчур.
— Она просила передать, что в следующий раз не полезет.
— Я… извинюсь.
— Обязательно. Она… своеобразная женщина, как и все целители, впрочем, но за тебя переживала. Два дня была рядом… ты силы тянула.
— Я?
Помню что-то такое… помню тепло, которого мне не хватало.
— Из меня сперва, но оказалось, что я не так силен, как думал. Потом из Цисковской… Мир вот отметился. Зар хотел, но Цисковская запретила. Он еще не стабилен, хотя после помолвки стало легче.
Кому?
— Но сила в тебя уходила… — Лют замолчал. — Цисковская потому и сказала, что это не совсем яд… точнее, что не материального плана, что воздействие идет на энергетическом уровне. Теперь, правда, понятно.
— Не мне.
Три дня.
