— Не знаю. Матушка знала лишь, что он был премного доволен. Что твердил об открытии. О неслучайности. О том, что род его поставлен был блюсти великую реликвию. И что благословен для того. И что это благословение он пронес сквозь века. Оно-то и ставит его над прочими.
— Но случилось, что его дети… разочаровали, — дипломатично выразился Лют.
— Гнилую ветвь надо отсечь, — это дядя сказал тихо. — Он решил, что виновата матушка.
Ну да, не себя же, любимого, обвинять.
— Что именно она дурной кровью своей испортила все. И сказал, что будет требовать развода, что возьмет в дом другую женщину, но…
— Получить развод священнику практически невозможно, — Лют снова взял меня за руку.
— Именно. Полагаю, когда он обратился в епархию с подобным… заявлением, ему ответили и довольно жестко. А если вспомнить, что по его вине едва не началась война… пусть даже вина эта и не была доказана, но…
— Знающие знали?
— Именно. Думаю, что со стороны имперской канцелярии церкви было высказано многое.
Что слушать было неприятно, а потому и к просьбе деда отнеслись без должного понимания.
— Более того… мой знакомый… — дядюшка замялся, явно не зная, стоит ли называть имя. Впрочем, нам-то оно без надобности. — Сказал, что отец и монастырь рассматривал. Не для себя. Но ему было сказано, что, если в монастырь отправится мама, то он — следом. Что… он в шаге от того, чтобы расстаться с саном.
И лишиться избранности? Сколь я понимаю характер деда, это было худшим наказанием из возможных.
— Собиралась дисциплинарная комиссия…
— А и такая есть? — удивилась я.
— Само собой. Священники — тоже люди. И порой совершают поступки, которые бросают тень не только и не столько на них, сколько на саму церковь. Формально упрекнуть отца было не в чем. Приход он держал, службы справлял, поведением своим не нарушал законов писаных. Да и неписаных… полагаю, ему пригрозили… монастырем ли, отставкой, переводом… да, наша семья служила в этих местах сотни лет. Обычай. Традиция. Но любую традицию можно нарушить и перевести отца, скажем, на Север. Или еще куда-нибудь.
— Но не перевели.
— Именно. Меня, к слову, когда я начал думать обо всем… тоже удивило. Ведь это самое простое и логичное решение. Отослать того, кто по сути является причиной конфликта. Привести на его место кого-то с… не столь радикальными взглядами. Успокоить людей.
И нелюдей.
— Да и отец в новой обстановке присмирел бы. Я спросил у своего знакомого, отчего же не поступили так… и получил ответ, что таково высочайшее распоряжение.
— Чье?
— Патриарха. И что дело в земле. В связи. Что… если бы не я, то приход и дальше стоял бы без священника.
Что, как мне видится, тоже не совсем нормально.
Нет, я-то сама далека от дел церковных. Но приход ведь немаленький. И церковь имеется, за которой приглядывать надо, и люди.
— Мне еще намекнули, что жениться надо бы.
— Как ты вовсе без жены-то и в священники? — поинтересовался Лют. — Мне казалось, что холостым только в монахи. Да и после принятия сана жениться нельзя.
— Нельзя, — согласился дядя. — После рукоположения нельзя. Разве что с отречением от сана.
— Тогда…
Дядя наклонился и вытащил из сумки стопку листов.
— Вот, — сказал он. — Это то, что уцелело. Думаю, отец или переписывал, или опасался, что что-то случится с его рукописью… или отдавал, может, кому-нибудь на перепечатывание. Но это я нашел на чердаке.
Листы пожелтели, и уголки загнулись. На одном вот пятно осталось, темное, словно кровью капнули. Буквы… имена.
Строки.
Моя родословная, выходит?
Даты вот. Имен много и рядом с некоторыми заметки карандашом.
Умер.
Похоронен.
Убит… пропал без вести.
Деду бы в историки, работа, судя по толщине стопки, внушительная проведена. Я переворачиваю лист, взгляд перескакивает с имени на имя.
Возвел каменную часовню.
Заслуги предков, к которым… ничего не ощущаю? Пожалуй.
…нанял малевальщика и расписал стены…
…справил оклад для Семистрельной Богоматери, золоченый с яхонтами…
Дорогой, наверное.
Имена мужские, все до одного. И палец замирает на очередном… Имена-то большей частью одинаковые. Одинаковые имена. Одинаковые отчества. Одинаковые фамилии. Сюрреализм полнейший. Даты вот разные. Хотя… встречаются и иные. Вот, скажем, некий Александр, сын Димитрия, прожил четырнадцать лет. А его брат, Феодор, и того меньше. И… я цепляюсь за это.
Листаю.
Снова и снова… старшие сыновья жили долго, лет до сорока и даже пятидесяти, что, как понимаю, по старым временам внушительный срок. Иные и семидесятилетний рубеж преступали. А вот прочие… будто заклятые.
— Ты… это тоже заметил? — я смотрю на дядю. И по глазам вижу — заметил.
— Дед умер в год, когда я родился, — сказала он. — А дед отца — в год, когда родился он. И так везде… будто одна жизнь переходит в другую. Тогда я не думал о таком… да и никто не думал. Никто и не говорил.
Понятно, кто будет признаваться в существовании проклятья.
Проклятый священник? Это же нонсенс.
А…
Я прищурилась.
Нет, не проклятье. Дядю окутывает мягкий свет, приглушенный и ласковый. Он прячется внутри и, кажется, я понимаю плющ. Я тоже бы не отказалась прикоснуться к этому свету.
