Меня поднимают с легкостью, будто бы я не вешу ничего. И мои ноги болтаются в воздухе. А я не сопротивляюсь. Я — кукла, только большая.
— Плохо.
У того, кто меня держит, белое лицо. А глаза… странные глаза, я таких никогда не видела. И эти глаза завораживают. Я и теряюсь в них, а прихожу в себя там, в палате.
Мама в постели.
Белая такая… ей больно. И я тянусь к этой боли, чтобы забрать её. Но мне не позволяют.
— Ты и без того отдала слишком много, — говорит мужчина, который держит меня за руку. А второй касается маминого лба. Её ресницы вздрагивают. И боль… боль гаснет. А на губы мамы ложится дубовый лист. Это тоже странно.
Очень.
Но правильно.
— Вот так. Утром она проснется, — говорит мужчина.
— И поправится?
— Нет, — он качает головой. — Она проснется, чтобы обнять тебя. И уйдет. Без боли.
Теперь я понимаю, что это уже много. Очень. Но тогда я вырываю руку из его руки.
— Ты можешь её вылечить!
— Нет.
— Можешь! Ты… ты волшебник! Я знаю! Ты можешь…
И я, не в силах найти слова, бросаюсь на него, и стучу, стучу кулачками по животу, пинаю даже.
— Злая, — а он только улыбается. — Злая — это хорошо. Слабая — плохо.
Силы меня оставляют. Но он подхватывает меня. И как-то мы оказываемся вне больницы. Здесь нет сада, как такового. Просто дорожки, клумбы и пара деревьев. Скамья. Я сижу, согнувшись, вдыхая в себя свежий воздух, пытаясь вытеснить им больничные запахи.
Выходит плохо.
— Кто ты? — я постепенно прихожу в себя, и это возвращает способность думать. Заодно вспоминать, что нельзя вот так, разговаривать с незнакомыми людьми.
Уходить с ними.
— Брюок. Меня зовут Брюок.
— Смешное имя. А меня — Яна.
— Человеческое имя, — отвечает Брюок. — Обыкновенное.
Мне становится обидно. Правда, обида вялая, потому что сил все-таки нет. И я не зову на помощь, даже появляется мысль, что это хорошо, если он меня убьет.
— А ты не человек?
— Нет.
— Ты заберешь меня с собой?
— А ты хочешь?
— Не знаю, — именно в тот момент мне безразлично. — Я устала.
— Знаю.
— Мама… умрет.
— Завтра.
— И меня отправят в детский дом. Я боюсь.
— Чего?
— Там… говорят, там новеньких не любят. И будут бить. Всех бьют. А я драться не умею.
— Плохо. Надо учиться.
— А мама говорила, что как раз драться плохо.
— Слабых бить, — уточняет Брюок. — Сразиться с сильным и одолеть — это доблесть.
Мда, теперь я понимаю, что о высоком искусстве педагогики у великого Владыки представления были весьма смутными.
— И если ты не умеешь драться, — продолжает он. — Как сможешь защитить себя? Свой дом? Своих близких?
Мне становится тоскливо. Я смотрю на свои руки, которые слабые и ногти я опять грызла. Все говорят, что нельзя, но я же не специально. Я просто сама забываю… забываюсь, когда вот… и получается, что получается.
— Я не хочу, — я убираю эти слабые руки с обгрызенными ногтями за спину. И повторяю. — Не хочу…
— А чего ты хочешь?
Я задумываюсь.
Чтобы мама выздоровела? Конечно, хочу, но… он ведь сказал, что не может. И доктор тоже. И другие, кто приходил… а ведь приходили целители.
Точно.
Чтобы все стало, как раньше?
— Хочу… хочу вырасти и стать… магом!
— Мага из тебя не получится, — говорит мне Брюок. — У тебя нет той силы.
— А какая есть?
— Ведьминская. Заемная, но хотя бы обжиться успела. Слабая.
Это обидно. И от обиды я закусываю губу, говоря себе, что не расплачусь.
— Но ведьмой можно попробовать, — Брюко кладет руку на голову и говорит задумчиво. — В ведьминской семье и эти крохи отберут… или не будут возиться.
От руки его исходит тепло, проникая внутрь. Оно хорошее, только щекотное немного, будто там, с другой стороны кожи, муравьи бегают.
— Я подумаю, девочка, что можно сделать. Что-то смогу. Но остальное все зависит от тебя. Если и вправду захочешь стать ведьмой, станешь. А пока отдыхай. И еще…
Его яркие и такие ненастоящие глаза оказываются вдруг напротив моего лица.
— Забудь, — приказывает Брюок. — Не сопротивляйся, я не хочу сделать больно, но… ведьмы любопытные… вопросы будут задавать… а там еще…
Его голос слабеет и доносится издалека. А тепла становится больше.
Много больше.
— …докопаются… и решат, что… смогут… против меня…
Я моргаю, сбрасывая остатки оцепенения.
И тру глаза, сухие, к счастью. Не хватало еще разрыдаться от жалости к себе. И наклоняясь, смотрюсь в зеркало воды. Черное. А я… я такая же, как пару минут назад.
Поднимаю голову. Солнце на месте. Значит, и вправду времени прошло не так и много.
— Все равно не понятно, — говорю себе же. — Хотя, конечно, в чем-то он и прав… ведьмы не стали бы возиться с настолько слабым даром.
И вытянуть остатки силы могли бы. Даже обставить так, что я добровольно её отдала бы и радовалась еще, что помогаю.
Ведьмы…
Они ведьмы и есть. Разные.
Обычные люди? Наверное, мне можно было бы устроить семью. А с ней — тихую спокойную жизнь, в которой не требовалось бы тянуть себя за волосы из болота.
А значит, и дар бы не развивался.
