Над свечой поднималось переливчатое облако. Красивое с виду. И дым окутывал листы, проникая внутрь их. А потом поднимался и… так. Что значит приписка? Распределить и разделить?
Ага.
Вижу.
Основной текст, печатный, пусть будет на одних листах. А вот все пометки — на чистых… и на тех, с текстом тоже, чтоб не запутаться, какая откуда. А пометок много, будто… конечно, там же сказано, что любой отпечаток. А листы лежат один на другом… так, это вовсе на письмо похоже.
Или вырванный лист?
Главное, в сторону его. Прочитаю. Свеча гаснет сама собой, а я остаюсь, взмокшая, дрожащая от слабости — могли бы еще одно предупреждение оставить, что сил заклятье тянет изрядно — и донельзя довольная собой. Я там хотела подвиг совершить?
Пожалуйста.
Можно сказать, цель выполнена.
Я фыркнула и смахнула пот. Так. Надо… надо листы для начала пронумеровать. Хотя нет, там дед ставил цифры вручную и они тоже перенеслись.
Пометки…
Я потрогала ближайший лист. Нет, буквы не спешили исчезать, как и не стирались от прикосновения. Отлично… заклятье снятия копии работало.
Или это было не оно?
Руки сами собой потянулись к листу.
А почерк у деда был красивый. Не в том смысле, что с завитушками там или вроде того, скорее уж аккуратный, как у школьного учителя. И читать легко.
Технически.
А вот смысл доходит не сразу. Я читаю строку, и написанное как-то проходит мимо, что ли. Будто… будто разум мой отказывается воспринимать.
«…не могу осуждать поступок моего предка. Времена смуты требовали великого мужества. И он явил его, укрыв реликвию в одному ему известном месте…»
То есть, теория подтверждается, и реликвия была.
Какая-то.
И мой предок… очередной мой, чтоб его, предок — поневоле начинаешь думать, что в чем-то сиротой быть выгоднее — укрыл эту самую реликвию во времена смутные.
Какие?
Я честно попыталась вспомнить, что именно могло считаться смутными временами помимо самого периода Смутного времени. Мог бы и намекнуть… хотя… кажется, дядя говорил, что когда случился раскол в церкви, храм сгорел.
Что я о расколе знаю?
Мало.
Как-то не сошлись в том, сколькими пальцами креститься. И еще патриарх был. Никон. Только, подозреваю, дело не в пальцах, а в политике, как обычно, но нам рассказывали, что староверы упрямо отказывались признавать реформу. Настолько, что порой запирались в храмах и храмы поджигали. Или не они, а те, другие, поджигали храмы вместе с людьми, внутри укрывшимися?
Надо будет спросить.
Мог мой предок…
И сами эти храмы подвергались разграблению…
Тогда мог.
Если не поддерживал реформу. Если в храме было что-то весьма ценное, что собирались вывезти. Если… снова замок?
И лист.
«…к сожалению, почти все документы утеряны. Ясно, что дом священника был разрушен вместе с церковью, но и в архивах епархии не осталось ничего. Подозреваю, что нужная мне информация…»
Это не письмо. Скорее на дневник похоже.
Личный.
Мог дед его вести? Почему бы и нет. Любому человеку хочется излить душу. А он? Кому он мог? Жене, которую вряд ли считал равной себе? Детям?
Прихожанам.
Он поставил себя над всеми, позабыв, что на любой вершине одиноко.
«…имеется в закрытой части, куда мне не дозволено будет…»
Некоторые слова слегка размыты, нажим слабел и на листе отпечатывалось немного. Но читаемо.
«…в списках сокрытого упоминается рака из сандалового дерева, украшенная эмалями…»
Жаль, что картинки нет, даже наброска.
«…спрятана… при обрушении кровли после пожара, учиненного францз…»
Ага, тут снова размыто. Но полагаю, что речь идет о Наполеоне.
«…в числе прочего… иконы, средь которых одна старинная, переданная позже… утварь золотая и серебряная…»
Клад все-таки нашли?
«…крест золотой, с лалами и яхонтами… рака… без содержимого… которое было… ято…»
Пятен много и текст приходится угадывать.
«…церковь… восстановили силами…»
Совсем уж неразборчиво, то ли нажим настолько ослабел, что отпечатков почти не осталось, то ли просто под лист попал другой лист. Но суть ясна.
«…не приближает к пониманию…»
Вот-вот. Всецело соглашусь. К пониманию нисколько не приближает.
«…записи… упоминания, что… нужной крови ощутит… позовет…»
Кто должен быть нужной крови?
