— Возможно, что не способен был оставить? Подобная сила меняет людей и так, что… люди вне источника силы не способны жить. Но дело не в страхе. В то время трусы не жили долго, а если и жили, то редко могли достичь чего-то… и орден, как я понял, был из числа воинствующих. То есть, принимали в него не всякого. Так что нет, он бы не испугался… не грядущей битвы. И не смерти.
Лют замолчал.
И продолжил:
— За себя бы точно не испугался… а вот…
Еще одна история любви? Юная княжна и суровый воитель, ушедший в монахи? Сюжет для романа, полного страстей. Только смеяться не выходит. Потому что… потому что, если так, то за эту любовь заплатили другие.
И как-то все оно неправильно.
А главное, по-прежнему не очень понятно, что мне делать-то?
— Он мог понадеяться, что вывезет княжну. Возможно, передаст её доверенным людям и вернется.
Чтобы совершить подвиг и помереть красиво.
Душевный вариант.
Но скептик во мне нашептывает, что на месте этого самого рыцаря-монаха я бы воспользовалась предлогом, чтобы свалить куда подальше и от князя с намечающейся заварушкой и становлением будущей великой державы, и от братьев-монахов с их интригами, и от прочих радостей бытия, изрядно на зубах навязших. А уж коли жить без артефакта нельзя, то логично прихватить его с собой.
Люди?
Город?
Ну… кому и когда было дело до совершенно абстрактных людей.
Люту, кажется, тоже в голову что-то этакое пришло. Нахмурился. Вздохнул. И сам себе сказал:
— Вряд ли… говорю же, подобные святыни меняют… тот, кто служит им, кто приносит клятву служения, он просто физически не способен совершить что-то, идущее вразрез с клятвой и принципами веры. Просто предав, он бы не выжил…
И замолчал.
А я… я как-то устала строить воздушные замки из теорий. И прошлое больше не казалось столь уж загадочным. И тайны не манили.
Повзрослела?
Или слишком много оказалось этих тайн на меня одну?
— Он выжил, — повторяю я, цепляясь за факт.
И имя было.
Там, в бумагах, которые собрал дед, выплетая тонкую нить рода. Димитрий… странно было бы, если бы предка звали иначе. И главное, ни фамилии, ничего больше.
Просто Димитрий.
Он выжил. Унес святыню. Увел княжну. И та родила ему семерых сыновей, из которых выжил лишь старший, нареченный в честь отца тоже, Димитрием…
И почему так?
Потому что святыня, которую он должен был беречь, оказалась разделена? Или все-таки имело место предательство? Пусть и не заслуживающее мгновенной смерти, но такое… такое, за которое жизнями платили дети.
— Знаешь, — голос Люта нарушил размышления. — А ты когда-нибудь встречала рассвет?
Что?
Какой рассвет?
— Ночи летом короткие, — повторил он. — И рассветы красивые. А тут место есть одно. Я, когда подростком был, сбегал из дому… ну, когда считал, что меня начинают притеснять и не понимать. И вообще угнетают всячески, давя во мне вольный дух и все такое.
Я фыркнула.
— И как?
— Там как-то… успокаивало, что ли? Потом… когда уехал, я и не возвращался.
— Почему?
— Не знаю. Сперва вообще домой не наведывался. Как-то оно… обижен был. Первый год. Считал, что меня несправедливо наказывают и все такое… потом… потом учился. И просто упрямство. Позже вроде бы повзрослел и дошло… и уже стыдно было. А как с дедом помирился, казалось, что как-то вырос уже. Куда мне бегать, рассветами любоваться. И просто не до того стало.
— А теперь?
— А теперь захотелось… посмотреть.
И тихо добавил:
— А еще поделиться. Там и вправду красиво. Пойдешь?
И я решилась:
— Пойду…
Точнее пришлось ехать.
За город.
А потом был луг и тропа, повернувшая не к лесу, а куда-то в сторону. У здешних троп свой характер, а потому запомнить дорогу я и не пыталась. К чему, если лес сам выведет, куда надо.
Ночью лес иной.
Наполненный особой жизнью, тенями и полупрозрачным лиловым сумраком, который легко сплетается в тени и рассыпается, чтобы сотворить другие. В нем есть место шороху листвы и тяжкому поскрипыванию древесных стволов.
Ночному протяжному крику.
Сиянию светляков, что поднимаются над землей, и гаснут предрассветными звездами, скрываясь в облаках травы. В ночном лесу и запахи резче, ярче.
Цветочные.
Травяные.
Земляные. И у меня не получается разобрать… точнее будто улавливаю тонкий аромат ночной ромашки, оборачиваюсь, чтобы найти её — редкая травка — а запах уже сменяется иным, сладковатым, донниковым… и третьим.
И снова мешаются они… а потом отступают, смываемые водой. Берег в этом месте чуть поднимается, и лес отползает, отступает, зная, что не выдержит обрыв тяжести вековых сосен. Пара березок вот застыла у подножия гребня в страхе. Обняли друг друга, переплелись ветвями.
Небо светлеет.
— Идем, — Лют тянет за собой. — Не бойся, на самом деле берег крепкий. Тут камень под ним. Я одно время надеялся найти пещеру с древними рисунками древних людей. А лучше, чтобы и рисунки, и кострище, и кости.
— Древних людей?
— А то… а я и забыл, надо же, — он останавливается.
Гребень земли выдавался чуть вперед, нависая над водой. Черная, она поблескивала атласною лентой, пробираясь сквозь заросли.
Лют бросил на землю куртку.
— Садись, — сказал он. — Уже недолго… небо вон, светлеет. Видишь?
И указал куда-то.
