Компьютер ответил Антону, какое осталось преодолеть расстояние и сколько на это уйдет времени. Правда, хоть Антон и возглавлял комитет исследований, но как был, так и остался неучем в вопросах построения материального мира. Он интуитивно владел приемами психологии и методов воздействия на психику. За долгие годы общения с Ктаном он стал мастером в своем призвании.
— Мне твоя тарабарщина ни о чем не говорит, — «ученый муж» давал наставления «глупому» компьютеру. — Ты ответь попросту: я доживу до встречи с Галактикой?
— Нет.
— А дети?
— Нет.
— А внуки?
— Нет.
— Так кто же увидит звезды вблизи?
Компьютер, наконец, врубился в метод счета Антона.
— Около двадцати поколений, — ответил он. — Осталось совсем немного, путь почти полностью пройден.
Зачарованный Антон смотрел в иллюминатор. Прямо перед ним застыло огромное спиралевидное пятно. Оно нежно светилось и манило к себе. На голографическом плане за кормой, т. е. за Кухней едва мерцало слабое пятнышко — родина людей. Но только сердце не сжималось ностальгией по нему, наверно потому, что Антон только несколько лет назад узнал истину о предках. Сердце Антона щемило оттого, что он никогда не достигнет желанной цели, новой родины людей. По щеке катилась слеза, а он, убаюканный грезами, не мог оторвать взгляд от гипнотически мерцающего Чуда.
«Неужели вся Кухня, наша огромная капля-океан, когда-то сольется с Новой Галактикой?»
Антон не спрашивал ответа у компьютера. Он знал ответ. И перед ним возникали видения встречи, а лицо озарялось счастьем.
Впереди его пра-пра… — правнуков ждало счастье встречи, и за это стоило бороться Антону до самой смерти.
Ветхие страницы завораживали, они притягивали почище любого приворотного зелья. А сколько удивительных знаний таилось в пожелтевшей бумаге?! Древние листы поведали об Архимеде, о законах Ньютона, о паровых двигателях, двигателях внутреннего сгорания, дирижаблях, самолетах…
Я услышал стук ступы о крыльцо. Входная дверь скрипнула. Это вернулись родители с воскресного шабаша, и я едва успел спрятать запретное сокровище под кровать.
Родители давно подозревали, что со мной творится нечто неладное, но коль не пойман — не вор.
В комнату зашли оба предка.
— Как уроки? — как всегда спросила мама.
— Небось, лодырничал, в комнате совсем не пахнет колдовством!? — строго спросил отец, подозрительно принюхиваясь.
— Отец прав, ты совсем запустил учебу. Твой классный маг жаловался, что ты совсем скатился до двоечников, а на переменке он застал тебя за совсем непозволительным… даже язык не может повторить…
Я опустил голову, терпеливо ожидая конца взбучки, а у мамы язык все же повернулся.
— Ты мастерил что-то механическое! — наконец выкрикнула она обвинение, особенно выделяя последнее слово.
Я и сам понимал, что еще и века не прошло, когда за одно подозрение в сочувствии к механикам могли четвертовать, сжечь, а то и проклясть. Сейчас за это не казнят, у нас свобода совести, но и по головке не погладят. Так что лучше свое хобби держать в секрете. Теперь уж классный маг больше меня не застукает.
Родители усиленно воспитывали меня еще минут пять, их недовольство сыном-лоботрясом выгорело, и они пошли в свою спальню смотреть на ночь трансляцию магов-голографистов о слезах и любви сиротки-феи и мага-принца. Я уже сбился со счета серий, но сказку на пять страничек голографисты сумели растянуть на добрую сотню серий, и конца им пока не было видно.
Я еще с час полистал запретную книгу из далекого мира, а затем заглянул к родителям. Возле их кровати сидела на корточках прекрасная голографическая фея и лила слезы прямо на любимый мамин ковер.
Сегодня будут передавать еще две серии, так что родители обо мне не вспомнят еще пару часов, и я выскользнул в летний теплый вечер — самое классное время игр.
В последнее время меня притягивал запретный провал, бугор среди болота.
По кочкам доскакал до маленького островка минут за пять. Кочки только успевали чавкнуть, пытаясь утянуть меня в топь, но я уже летел к следующему холмику травы. И так прыг-скок, пока не оказался на твердой почве.
Казалось бы, обыкновенный болотный островок, но легенды говорили, что это окно в пространство с иными законами. По крайней мере, именно здесь нашел запретную книгу механиков, чем не доказательство необычности острова.
Все чурались этого места, обходя стороной, а меня наоборот привлекала его необычность. Казалось, листьями шуршит таинственность, а не ветер вот-вот выдует из-под куста некое механическое чудо.
Я пробирался топким болотом на островок чуть ли не каждый день, сердце всегда трепетало, ожидая чуда, но никогда ничего не происходило. Другой бы давно разуверился в необычности островка, но у меня оказался неистощимый запас наивности или веры.
