Людмила сбивчиво поведала о своих недомоганиях и опасениях, с ними связанных. Докторша слушала невнимательно, то и дело косилась на часы, висевшие над дверью в кабинет. Людмила её понимала – на обед отводилось пол часа и ни минуткой больше. Если Елена Васильевна задержится на приеме – останется голодной. Людмила была у неё две недели назад и чувствовала себя отлично, а теперь вот надумала что-то. Смешно.
Елена Васильевна достала из специальной сумочки фонендоскоп и велела Людмиле снять блузку и подойти ближе. Доктор тщательно прослушала живот пациентки, прикладывая к коже Людмилы холодный кружок инструмента и отдавая команды повернуться так или иначе.
– Странно, – наконец произнесла она.
– Что случилось? – не выдержала Людмила.
– Не пойму никак, – озадаченно проговорила врач, – Я не слышу ребенка. Совсем не слышу.
Людмила затряслась словно в лихорадке, комкая в руках блузку.
– Подожди реветь, – остановила её врач, – Иди в смотровую, я сейчас.
Елена Васильевна направилась к маленькой раковине в углу кабинета и принялась тщательно мыть руки, недоумевая, как могло получиться, что у такой молодой и здоровой девушки внезапно появились какие-то проблемы. Ничего ведь не предвещало.
Из смотровой показалась медсестра. Она кивнула доктору и подошла к своему рабочему месту, готовясь, если будет нужно, делать пометки для карточки.
Людмила уже поджидала доктора на кресле, она пыталась разглядеть что-то на лице Елены Васильевны, но та, проводя обычные для таких случаев процедуры казалась совершенно спокойной, пока не спросила внезапно:
– Люда, давно ты говоришь тебя лихорадит?
– Дня три, – ответила девушка, изворачиваясь и снова ловя взгляд доктора, – А что?
Елена Васильевна побелела и на секунду прикрыла глаза. Она сделала шаг к двери, и Людмила увидела, что перчатки доктора вымазаны чем-то белесо-бурым.
– Елена Васильевна! – закричала девушка.
– Людушка, ты не волнуйся, поднимайся тихонечко, надень халат, он в шкафчике – было заметно, что доктор тщательно подбирает слова, – Я пока велю сестре вызвать кого-нибудь из хирургии с каталкой.
– Зачем? – Людмила чувствовала, случилось что-то очень страшное, но продолжала надеяться, что всё обойдется.
– Ребеночек твой умер, Люда, – не стала тянуть врач, – Плохое самочувствие от воспаления внутри. Надо срочно сделать аборт, чтобы минимизировать последствия. Ты же понимаешь, да?
Для Людмилы всё было как в тумане. Она плакала, натягивая хрусткий дежурный халат на липкое от горя тело. Плакала, когда перед глазами мелькали бледные больничные лампочки. Двадцать шесть штук, она пересчитала пока её везли в другое отделение. Когда старенькая ласковая Зинаида Львовна страшными железками выковыривала из её тела то, что ещё недавно было смыслом её жизни, слез уже не было, и боли не было. Только страшная серая пустота разливалась из центра груди, сдавливая горло. Коллеги не пожалели анестезии. Спасибо им.
Смеркалось. Неясные тени казенных кроватей вольготно раскинулись на гладких стенах палаты серыми линиями. Постельное бельё так же казалось серым и неуютным. По окнам барабанили крупные капли дождя. Людмила с интересом наблюдала как ручейки воды, сбегают по стеклу, образуя причудливо изломанные дорожки. Больше ничего не хотелось. Соседки по палате пару раз заикнулись о том, чтобы включить верхний свет, но быстро отстали, натолкнувшись на каменный взгляд новенькой. Так и сидели впотьмах, негромко переговариваясь между собой. Людмила невольно прислушалась к беседе.
– Да не знаю я, – рассуждала женщина в цветастом халате, сидевшая на кровати в противоположном от окна углу, – Может мне и не дадут его забрать-то?
– Чего не дадут-то? Ты же мать, – отвечала ей девчонка напротив.
– Тебе легко говорить, – загнусавила цветастая и поправила хвостик из сальных волос мышиного цвета, завязанный на макушке.
Она поудобнее устроилась на кровати и принялась жаловаться. Оказалось, что цветастая живет в деревне, помогает родителям следить за хозяйством и обрабатывать клочок торфянистой неблагодарной почвы. Живут плохо, работы в деревне нет. Старенький домик то и дело норовит развалиться от ветра, деревянные рамы противно скрипят, пол давно пошел волнами. У неё два старших брата и оба с утра до ночи пьют горькую вместе с родителями. Лет с четырнадцати к семейному делу стали привлекать и младшую. Она не отказывалась. Водка, конечно, на вкус отвратительная, зато поднимает настроение и греет душу.
