— Да, да, — доктор встрепенулся и едва не рухнул на пол. — Уже очнулись? Как вы себя чувствуете?
— Я? — Наум Егорович моргнул и состроил жалобное выражение лица. — Я себя… я… плохо! Где я? Кто я?
Второе, похоже, было лишним. Вон, физия доктора вытянулась.
— Вы, простите, не помните, кто вы?
— Я?
— Вы.
Дурацкий разговор.
— Я в туалет хочу, — проныл Наум Егорович, но получилось отчего-то басом. — И кушать.
— Да, да… конечно… сейчас. Я вас освобожу, Николай Леопольдович…
— Я?
— Вы, именно вы. Николай Леопольдович Крапивин… — доктор дёрнул один ремень, потом второй. Ага, затянули их на совесть. — Сейчас… один момент.
И вышел.
Твою же ж… и главное, этот момент затянулся. И затягивался, заставляя пожалеть, что Наум Егорович отказался от мышиной помощи. Впрочем, когда он уже почти решил попробовать ремни на прочность, доктор вернулся и не один.
Санитаров прихватил?
Выправка, правда, у них военная. Но тем лучше. Предсказуемей.
— Мы сейчас освободим вас, Николай Леопольдович. Вы только постарайтесь успокоиться.
Бесит, когда тебе постоянно твердят, что нужно успокоиться.
— Я спокоен, — мрачно ответил Наум Егорович. И замер. В отличие от доктора, санитары с ремнями справились быстро, что явно свидетельствовало о немалом опыте.
— Не спешите. Вы всю ночь лежали. Может закружиться голова, — доктор вился вокруг. — Обопритесь на Петра…
Санитар в белом одеянии подставил плечо. Плечо было подкачанным, движения — выверенными. И главное, взгляд. Взгляд внимательный, отчего Наум Егорович только порадовался, что собственное его тело от долгого лежания затекло и потому сделалось неуклюжим, ватним.
Как знать, что этот, глядящий, усмотрел бы.
Нет, всё-таки подобные операции надо готовить крепко загодя.
— Ох, — застонал он. — Ноги болят, руки болят…
Он постарался скопировать интонации Вероники Юзефовны, дражайшей тёщи, которая несмотря на возраст и привычку жаловаться, была бодра и полна сил.
— Спину защемило…
На спину Вероника Юзефовна жаловалась особенно часто и с завидной периодичностью. Жалобы эти заканчивались оплатой курса массажа, которого хватало на пару месяцев тишины. Или вот санаторий ещё неплохо помогал. Наум Егорович не был уверен, что от спины, но от дражайшего внимания тёщи — так просто великолепно.
— Вы аккуратненько, не спеша…
Что бы тут ни творилось, следовало признать, что с Капустиным обращались довольно бережно. Скорее как с ценным приобретением, чем заложником.
Наум Егорович сделал шаг и позволил себе повиснуть на могучем Петре.
Вот служил же.
Где?
У кого?
Или из частных структур? Нет, скорее уж из родовых. А значит, эта лавочка под чьим-то могучим гербовым крылом прячется.
— Пётр вас проводит, поможет привести себя в порядок. А потом мы побеседуем. Тут недалеко. Уж простите, место не то, которое должно, а потому ремонт здесь не проводили довольно давно…
— А где я?
— В санатории, — не моргнув глазом, соврал доктор. — Но об этом позже. Вы не переживайте, Николай Леопольдович, мы всё обсудим. Но сейчас вам, верно, хочется не разговоров.
И подмигнул, падла этакая.
Туалет оказался в коридоре. Таком вот длинном узком характерного вида коридоре. На полу плитка. Стены выкрашены в болотно-зеленый и белые двери выделяются на них яркими пятнами.
А на туалетной ни замка, ни засова с внутренней стороны.
Тоже интересно.
Наум Егорович отметил и сероватый унитаз, и зеркало, утопленное в стену, и собственную перекошенную физию, на которой застыло выражение удивлённое и одновременно растерянное.
— Справишься? — поинтересовался Пётр спокойным тоном.
— Постараюсь, — Наум Егорович опёрся на стену. — Руки затекли… где я?
— Док расскажет. А ты давай.
И на унитаз махнул.
Уговаривать себя Наум Егорович не заставил.
Глава 32 Об особо опасных местах торговых центров
— А тебе не надо с ними? — Никитка ткнул в Лялю пальцем, по которому та шлёпнула и сказала:
— Не-а… наоборот, мне надо вести себя так, чтоб это подозрений не вызывало.
— А это как? — поинтересовался Никита и, поднявшись на цыпочки, принюхался. — Я бы пожрал чего…
— Ты ж только что ел! — Ульяна старалась не сильно глазеть на кузена Мелецкого, который тоже был Мелецким и в теории идеальным, но то ли у Данилы было что-то не то с представлениями об идеальности, то ли кузен сломался, но…
В общем, выглядел он как классический Мелецкий.
Разве что ещё придурковатей старшего, хотя это было сложно. И дело даже не в алых волосах, которые торчали дыбом, или в этой майке вот. Дело в выражении лица, таком, растерянном, удивлённом и в то же время предвкушающем.
А уж когда он Лялю увидел, так выражение стало просто-напросто глупым.
Впрочем, тут Мелецкого-второго можно было понять.
Ляля блистала.
Или блестела? Причём в прямом смысле слова. Переливались драгоценные камни всех размеров и оттенков. Поблескивали волосы.
И ногти.
