— Какие милые козлики… цыпа-цыпа… — девица приближалась потихоньку, явно с опаскою. И остановилась шагах в трёх. — Идите ко мне, козлики…
— Мне она не нравится, — произнёс Филин.
— Почему?
А вот Профессор разглядывал гостью с интересом, причём отнюдь не лицо, ибо, несмотря на года, девица была вполне себе развита, а тонкая майка степень развития не скрывала, но скорее даже подчёркивала.
— А хлебушка хотите? — она сунула руку в торбу, которую держала на плече. — Свежий… солёненький…
И вытащила пакет с резаным хлебом.
— Идите сюда… вот так… какой ты хороший, мягонький… — ладонь девицы легла на высокий лоб Профессора. — А шёрстка прям шелковая…
Тот аккуратно взял ломоть хлеба с ладони и голову наклонил.
— Никогда такой не видела… а красивый какой…
— Видишь, главное, не обличье, — произнёс Профессор предовольно. — Главное — харизма. Врождённую харизму никакая магия не перешибёт.
— И борода длиннючая…
— А женщины её чуют! Сами ко мне тянутся…
— А ты чего такой скромный? Стесняшка… ой, какие вы… смешные…
И Профессора за ухом почесала. А тот, прикрыв глаза, пробормотал:
— Отличное утро… просто таки замечательное…
Филин приблизился к девице бочком. Шаг. И ещё. От хлеба умопомрачительно пахло хлебом. И запах этот манил, напоминая, что он, Филин, всё-таки не до конца окозлячился.
Или окозлился?
Как правильно-то?
Хотя… у Профессора спросит. Потом. Позже. Профессор, зажмурившись, ткнулся мордой в женский живот и лишь уши его печально подрагивали.
— Лапочка… просто лапочка…
Филин хмыкнул и, наклонившись, слегка боднул Профессора в бок, чтоб не забывался тут.
— Отстань от девчонки…
А получилось протяжное:
— Бу-е-е-е…
— Ну что вы, — Профессор ничуть не обиделся. — Когда ещё представиться возможность приблизиться к существую столь юному и совершенному…
— Она ж ребенок.
— А я козёл. И между нами пропасть.
К счастью.
— Но это же не значит, что я не могу воспользоваться ситуацией и получить толику ласки… — Профессор наклонил голову, позволяя почесать себя за ухом. — В конце концов, в этом нет ничего дурного и тем паче двусмысленного. Да, мифология некоторых народов содержит упоминания, сугубо поэтизированные, о связях юных дев с существами…
— А в рыло?
Пусть у Филина копыта, но это же не значит, что он должен слушать этот бред. А ещё ученый человек. Прав был тренер. От избытка учёности одни проблемы.
— Грубо… кстати, это касается не только греков с их фавнами и в целом страстью к зооморфным формам, но даже и славян. Вспомните легенды о медведях, коих миновали хозяевами леса. Некоторые мои коллеги вполне искренне полагали, что во времена тёмные существовали весьма специфические обычаи жертвоприношений…
— Ну, чего тут? — на тропу вывалился парень в чёрных широких штанах. Слишком уж широких для его тощей фигуры.
— Они милые…
— Я ж говорил, к тебе пойдут…
— Этот вообще ручной. А тот диковатый, вон, смотри, прям с тебя глаз не сводит. И ко второму ревнует, но ко мне не идёт…
— … я тогда ещё спорил, доказывая, что не следует воспринимать всё буквально. Что вероятно имеет место образность, метафоричность. Или на худой конец игра. Скажем, шаман или жрец, облачённый в медвежью шкуру…
— Как он мило блеет, будто говорит. Слушай… а может… ну его?
— Нет, — парень перехватил девушку за руку. — Мы не должны отступать. Покормила?
— Ага… — девушка вздохнула. — А когда?
— Завтра всё решится, вот и… Утром ещё заглянем. Завтра. Надо продолжать прикормку, чтоб привыкали.
— Вот, козлик, завтра мы придём, — она опять провела ладонью по покатому лбу профессора, а потом, наклонившись, и вовсе его поцеловала. — Жди меня тут. Часам к девяти. Ладно?
— М-ме… — сказал Профессор и сел.
На задницу.
Ага, вот вам и метафора с образностью. Но козёл же. Истинный козёл.
Наум Егорович снова уснул.
В принципе, можно было бы выбраться. Ремни, которые его удерживали, это не преграда. Замок тоже. Но… смысл? Незаметно распутаться не выйдет. Если всё так, как он услышал, то охрана на нервах.
К чему тревожить?
И доктор никуда не ушёл. Капельничку прикрутил да сам остался в уголочке, бдить. Ну а что бдение это перемежалось короткими мощными всхрапываниями, так оно бывает.
Наум Егорович почесал ступнёй ступню и тоже глаза закрыл. Засыпал он легко и быстро. Организм, дрессированный годами службы, прекрасно умел пользоваться короткими периодами отдыха. Вот только сон при этом оставался чутким.
Потому шорох Наума Егоровича и разбудил.
Тихий такой шорох.
Осторожный даже.
Наум Егорович повернул голову и поморщился. Рассвело. И судя по всему давненько. Свет пробивался в широкое давно немытое окно, шторы на котором проектом не были предусмотрены. И смотреть на свет было больно.
Поначалу.
Но постепенно глаза привыкли. Наум Егорович повернул голову в другую сторону.
Запрокинул.
Комната.
Явно медицинского назначения. Четыре кровати и, судя по ремням, аккуратно уложенным поверх одеял, пациенты не всегда с пониманием относились к необходимости госпитализации. Стол. Узенькая кушетка рядом. Шкаф со стеклянными дверцами. В глазах чуть мерцает, стало быть, под магической защитой. А ремни, похоже, тоже непростые.
