— Беда в том, что те, кого на крови привязали, не живут долго. Твой отец ещё изрядно протянул, полагаю, потому как она держала. Понимала, что как его не станет, то и нить разорвётся, и по ней ударит… должна была.
А ещё отец оставил маме всё имущество. При жизни. Правда, раньше Ульяна об этом как-то и не задумывалась. Ей вон квартира отошла, но тоже дарственной, и ещё фонд, которым какие-то совсем уж незнакомые люди управляли.
Только теперь она понимала, что имущества у отца было куда как больше.
— Но… не ударила?
— И это плохо, — сказала бабушка очень серьёзно. — Такие запреты не для того создают, чтобы их легко было обойти. Да, видать, многое она узнала… погоди.
Бабушкина ладонь скользнула над головой. Волос не коснулась, но Ульяна ощутила движение, а потом холод, что от руки пошёл и внутрь будто бы.
И потянуло так…
Так…
— Тише. Сиди. На вот, — в руки Ульяне вложили зеркало. Обыкновенное такое. Овальное, в розовой пластиковой рамке. — Смотри внимательно.
На что?
Собственная физия показалась ещё более нелепой, чем обычно. Особенно выражение лица. Растерянное-растерянное. И удивлённое. И ещё испуганное, хотя чего бояться? А оно вот.
Волосы дыбом.
Глаза посветлели…
— Чуть дальше отодвинь.
Ага, это чтоб было видно лучше… хотя… темно, почему оно вообще видно? И зеркало обычное, без встроенной подсветки. А бабушка за спиной стоит. Возвышается даже. И руки держит. И от рук этих к Ульяне точно ниточки протянулись. Беленькие.
Это она марионетка?
Или… стоило ниточкам коснуться макушки, и они потемнели. А потом волосы шевельнулись и приподнялись. Нет, разве такое… а из них навстречу ниточкам тоже потянулось что-то чёрное, то ли дым, то ли туман.
Пар?
Главное оно выползало из волос, чтобы повиснуть над макушкой Ульяны этаким облаком.
— Что… это?
— Проклятье родовое, — бабуля подхватила черноту ладонями да и смяла её.
— Ай!
Голову болью прострелило, будто иглу в ухо всунули.
— Терпи. Сейчас чуть полегчает.
Ага.
Конечно.
А Ульяна взяла и поверила. И… и понаехали тут. Она не звала! Припёрлись. Как же, помогать… столько лет она им нужна не была, тут же вдруг понадобилась.
Уроды.
Права маменька, хотя сама и вправду ведьма, если не по силе, то по характеру…
— Дыши глубоко, — рядом плюхнулась Ляля. — Ба, я её умою…
Не надо Ульяну мыть! Не водою из грязной этой лужины… русалка. Не бывает русалок! А что чешуя, так это болезнь кожная. Кератоз.
Точно!
Ульяна читала…
— Сиди, сиди, это в тебе проклятье говорит. Они все разум дурманят, — вода, коснувшаяся лица, была ледяною, и холод вдруг унял раздражение. Даже стыдно стало за мысли свои. Получается, что… что… не бывает проклятий.
То есть, бывают, конечно. Классические.
Тёмные.
И ещё некромантические. Это из запретных разделов магии. И надо тогда обращаться в полицию. С заявлением. Требовать досмотра… пусть проверяют, выявляют.
— Сиди, сиди, — Ляля черпала воду из воздуха и лила на лицо. — Сейчас пройдёт.
— Я… в полицию пойду.
— Сходи, — бабушка уже водила пальцами по спине, от шеи и ниже. И в позвоночнике эти её прикосновения отзывались лютым холодом. — Вреда не будет, но и пользы тоже. Проклятье ведьмовское, а стало быть, ничего-то они не найдут.
Но как же… Ульяна сама видела.
И ладно бы только видела. В конце концов, увиденное могло быть иллюзией, но она же чувствовала! Вот эти тонкие злые нити, которые уходили вглубь её тела. Они… они существовали!
И там, внутри, тоже чернота пряталась.
Под сердцем.
— Тише, детонька, разберемся… со всем… признаюсь, тогда я крепко оплошала. Всё, Ляля, отпускай. Теперь поутихнет. Я, как увидела эту вот хмарь… даже не такую. У тебя махонькая, а там прямо кипело всё, чернотой переливаясь, у меня сердце едва и не стало. А она подходит и говорит, мол, маменька, не лезь, куда не просят.
— А вы?
— А я полезла… такое… оно не бывает задарма. Да и не хватило бы у неё собственных сил. Крепко не хватило бы… она ж слабой всегда была. Значит, что?
— Что? — спросила за Ульяну Ляля, чья влажная, но тёплая ладонь крепко держала за руку.
— Значит, что где-то она их взяла. Но тех, что взяла, надолго не хватит. Их никогда не хватает, чтобы полностью…
Чернота внутри сворачивалась клубком. Она перекатывалась и… успокаивалась.
— Я и спросила, мол, чем платить будешь.
— А она?
— Она ответила, что не моего ума это дело… всегда была упрямой, своевольною. Но вот чтобы такое… — бабушка покачала головой. — И говорит, что дело сделано. Что одним любовь, другим — жизнь долгую и приятную. И выберет она второе. Что не позволит с собою, как с подружками, когда их в доме заперли и детишек рожать заставили… будто кто-то запирал и заставлял. Но нет… вбила себе в голову, что… ну не о том речь. Мне сказала, что клятва принесена, обряд завершён. И что если ей счастья желаю, то оставлю всё, как оно есть. А иначе — я ей не мать.
Страсти какие. Главное, воспринимается всё до крайности опосредованно. Как сказка. Такая вот, Ульяны напрямую не касающаяся.
