Вечерние сумерки сгущались в ночь, и это была самая холодная ночь в моей жизни. Я была благодарна за ворох мехов и шкур, устилавших сиденье.
Я давно уже не ощущала такого холода, что пронизывает до костей, вымораживая все нутро. Последние несколько лет меня постоянно бросало в жар, словно во мне непрестанно горело горячее пламя, согревая изнутри; иногда я просыпалась посреди ночи в своей спальне в Бергене, вся как будто пылая огнем. К досаде Амвросия, я сбрасывала одеяло на пол и даже открывала окно, независимо от времени года, чтобы впустить в комнату освежающую прохладу, хотя мой муж вечно ворчал, что я пытаюсь его заморозить. Наконец он не выдержал и заявил, что не будет делить со мной спальню. Еще до моего отъезда в Копенгаген мы в течение многих недель спали раздельно.
Вспомнив о муже, я попыталась представить, чем он занимается в эти минуты. Амвросий сейчас дома, в Бергене. Наверняка совершает свою ежедневную прогулку по саду, собирает целебные травы в моем аптекарском огороде. При этой мысли я даже заерзала от досады. Он обязательно перепутает все компоненты. Как путал всегда. Амвросию нельзя доверять делать лекарства без моего бдительного присмотра, иначе он точно кого-то отравит, пусть и без всякого злого умысла.
Впрочем, в Бергене уже поздний вечер, а значит, доктор Амвросий Род сидит у камина в зеленом бархатном кресле и, нацепив на кончик носа очки, читает
Все, что было у меня прежде, – прекрасный дом, достойный муж с положением в обществе, лучший сад во всем Бергене и самая большая библиотека в Норвегии – я все потеряла. У меня больше нет ничего. Ничего.
Полная твердой решимости не проронить ни слезинки, я прикусила губу и ощутила во рту привкус крови.
С неба струился серебристый свет полной луны. Прибрежная деревня у гавани была тихой и темной, все ее обитатели уже спали. Мне было слышно, как плещется море у причала с рыбацкими лодками. Краем глаза я уловила движение и обернулась в ту сторону. Казалось, я вижу какого-то человека, притаившегося в темноте между домами. Высокого мужчину в плаще и шляпе.
Нет, это был обман зрения, игра зыбкого лунного света. Теневая фигура исчезла, слившись с сумраком ночи. Зато пришло воспоминание о тебе, о том дивном времени, когда мы были еще совсем юными, о твоих длинных темных вьющихся волосах, рассыпавшихся по плечам, о твоей улыбке, твоих глазах. Помнишь, как ты протянул ко мне руки и сказал: «Пойдем танцевать, Анна»?
А теперь я замерзла, я дрожала от холода. Шерстяные перчатки не грели совсем. Я сжимала руки в кулаки и пыталась засунуть их поглубже в муфту.
Сани ехали быстро, арктический холод обжигал щеки. Я натянула меховую шапку до самых бровей и прикрыла лицо тюленьей шкурой, оставив открытыми только глаза. Шкура, все еще пахшая холодным морем, была неприятно сальной на ощупь. В этих диких северных областях даже море кишело языческой нечистью.
Капитан Гундерсен говорил, что на другой конец полуострова Варангер меня отвезут на санях. В деревне Свартнес мне придется снова сесть в лодку, чтобы пересечь узкий Варангерский пролив и добраться до крошечного островка под названием Вардё, где стоит крепость Вардёхюс, место моего изгнания.
При этой мысли я вытащила руку из муфты и прижала к груди. В том самом месте, где под слоями одежды висел на тонкой цепочке мой крестик – мое самое ценное земное сокровище. О чем ты, конечно же, знаешь.
Берег моря остался далеко позади. Сани мчались по диким просторам, по заснеженной тундре под бескрайним ночным небом, усыпанным звездами. Я смотрела на полную луну, последнюю перед началом пастбищного сезона. Амвросий называл ее луной мучеников. Я подумала об Иисусе Христе, который принес себя в жертву за грехи человеческие.
А ты, выходит, принес в жертву меня? Сказать по правде, уж лучше бы мне уйти в вечность и пребывать рядом с Господом нашим, чем продолжать жить, содрогаясь от страха, пока запряженные оленями сани везут меня прямо ко входу в ад, каковой, как известно, располагается где-то на севере твоего королевства.
Ты велел не писать тебе писем, не беспокоить тебя ни единым словом. Потому что тебе надоело выслушивать мои непрестанные жалобы. Но ты забываешь об одном: подобно тому, как долг всякого подданного – верно служить королю, так и король должен служить своим подданным, ибо так заповедано Богом. Ты думал, что сможешь заставить меня замолчать, когда приказал отобрать у меня и чернила, и перья, но этого мало.
Ничто не поколеблет мою решимость.
Мои послания с севера так или иначе до тебя дойдут.
Много долгих часов сани мчались по белому снегу под посеребренным северным небом, мои кости трещали, суставы болели. Глаза слипались, в голове плавно сменяли друг друга приятные, убаюкивающие картины. Одетая в свое лучшее платье из синего шелка, я преклонила колени перед тобой, мой король, и твоя рука в драгоценных перстнях легла мне на голову. Коронованная твоей дланью, я преисполнилась благодарности и благодати.
