Ты никогда не бывал в моем доме в Бергене, но если бы ты удостоил меня посещением, ты бы сам убедился, что это прекрасный дом. Стены отделаны полированным деревом, застекленные окна забраны изящными фигурными решетками. Восточные ковры на полах. Подсвечники из чистого серебра. Зимой во всех комнатах топили камины, так что любого внезапного гостя ждал теплый прием. Моя кладовая ломилась от обилия продуктов, причем самого лучшего качества: сливочные сыры и горшочки с вареньем, пироги и печенье, медовые соты, мешочки с засахаренным миндалем и корзины со свежими яйцами. На средней полке лежали ряды желтых лимонов – мое ежедневное лакомство, – и огромная сахарная голова из тех, что голландские торговцы привозят с далекого острова Барбадос. Обычно я нарезала лимон тонкими дольками и сосала их, как леденцы, чуть присыпав сахаром. Какое дивное сочетание кислинки и сладости! Какое простое, но потрясающее удовольствие!
Поверь мне, мой король, в моем доме тебе был бы оказан достойный прием. Я приготовила бы для тебя такой пир, какого еще не знали в Бергене.
Наша библиотека была самой большой во всей Норвегии. У нас было четыреста пятьдесят книг! Прошлой зимой я самолично их пересчитала и записала название каждой в большой книге учета.
Я всегда ощущала себя в безопасности в библиотеке, словно книги защищали меня от жестокого мира, как неприступная крепость из слов, мыслей и знаний.
Помнишь, как ты нашел меня среди стопок фолиантов в дворцовой библиотеке? Я, дочь придворного лекаря, тайком прокралась в библиотеку, пока мой отец пользовал твоего. Я искала любые книги по медицине, я жаждала знаний – как прилежная ученица отца.
Поглощенная чтением, я даже не слышала, как ты подошел и встал рядом. Я вздрогнула от испуга, уронила томик и потрясенно уставилась на тебя. В твоем взгляде читалось точно такое же потрясение. Ты так удивился, обнаружив в библиотеке какую-то незнакомую девочку! Сколько нам тогда было лет? Тебе, наверное, девятнадцать. А мне – всего лишь тринадцать. Ты помнишь наш первый с тобой разговор?
Ты спросил:
– Кто ты такая?
Я знала, кто
– Я спросил, кто ты такая, – повторил ты, не сводя с меня глаз. – Для служанки ты слишком нарядно одета. И вряд ли служанки умеют читать на латыни. – Ты кивнул на книгу, которую я уже подняла с пола и смущенно держала в руках.
– Я Анна Торстейнсдоттер, – ответила я робким шепотом. – Дочь придворного лекаря.
Ты задумчиво потер подбородок.
– Понятно. И ты умеешь читать?
Я кивнула.
– Папа меня научил.
Ты наклонился и выхватил томик у меня из рук. Я ощутила странный трепет в груди, когда уловила твой запах: древесный. Так может пахнуть от какого-нибудь садовника, но не от принца.
Ты посмотрел на название книги: «Anatomicae Institutiones Corporis Humani». Анатомические наставления по телу человека.
– Стало быть, ты читаешь анатомический труд врача и теолога Каспара Бартолина – старшего, да, Анна, дочь нашего лекаря?
Я снова кивнула, на миг лишившись дара речи.
Тебе, должно быть, смешно вспоминать, как я, совсем девчонка, смущалась в твоем присутствии и не могла вымолвить ни единого слова. Я уверена, что от тебя не укрылась ирония произошедшего, ведь ты же помнишь свои последние слова, обращенные ко мне?
Ti stille. Замолчи. Hold Kæft. Закрой рот и заткнись.
– Твой отец и вправду искусен в кровопускании, но недуг моего отца, короля, происходит не от нарушения равновесия гуморов.
Ты уверенно изложил мне свою теорию. В тот давний день, в дворцовой библиотеке. Солнечный свет лился между высокими стопками книг, вокруг нас кружились пылинки, похожие на крупинки чистого золота, и мне казалось, что я сплю и вижу сон.
Твои догадки о причинах болезни отца не имели для меня смысла, потому что мой папа учил меня, что все телесные недуги происходят от нарушения равновесия четырех гуморов[1], основных жидкостей организма, которыми также определяется и человеческий темперамент: сангвинический, меланхолический, холерический и флегматический. Процесс врачевания – это прежде всего поддержание равновесия гуморов, и основными лечебными средствами для него были кровопускание, стимуляция рвоты и клизмы. К тому же папа всерьез увлекался ботаникой и рассказывал мне о пользе целебных снадобий из разных растений при лечении не особенно тяжелых заболеваний.
Величайшим благословением моего детства было то, что мой отец, Торстейн Йоханссон, лекарь при королевском дворе, не имел сына, которому мог бы передать свои знания.
