Сдвиг наступил скорее сразу по двадцати причинам, чем по какой-либо одной. Ужас слишком засиделся в гостях у Новой Англии: и система, и люди истощили свои ресурсы. Суд действовал слишком агрессивно, слишком размашисто. Дело было тонкое: в конце концов, это правительство привел к власти Инкриз Мэзер. Именно к нему судьи обратились за советом. Никто другой так не вкладывался в администрацию Фипса. И нигде в колонии не было такого квалифицированного госслужащего, как Стаутон – опять же, ставленник Мэзера. Теперь он оказался по одну сторону с более консервативными сельскими пасторами – преподобными Пэррисом, Нойесом, Барнардом и Хейлом, – которые отметали все сомнения относительно призрачных свидетельств. Кое-кого поражала нехватка у них гибкости: как могли «люди, даже и менее компетентные, образованные и опытные, чем мистер Стаутон», поверить в подобное? – удивлялся в январе лондонский корреспондент, следивший за событиями издалека [18]. Это было лишено всякого смысла и противоречило историческим фактам. Всякому, кто задавал каверзные вопросы вроде тех, что задавал в мае судья Ричардс, было непросто тягаться с повешенным пастором: речь Берроуза ошеломила всех даже сильнее, чем упрямое молчание Джайлса Кори. Монолит дрогнул.
Мало кто чувствовал себя так же ужасно, как Сэмюэл Сьюэлл, который с жаром поддерживал девиз «царства процветают благодаря согласию» и держался подальше от скандальных или конфликтных ситуаций. В начале октября его брат Стивен серьезно и надолго заболел. Невозможно было не думать о причинах недуга – наверняка вокруг хватало душевных метаний. Болезнь не отступала. В конце месяца салемский судебный писарь пообещал, что будет усерднее служить Господу, если он пощадит жизнь своего раба. В Бостоне и окрестностях его старший брат тем временем много говорил и читал о колдовстве – предмете, о котором у каждого имелось свое мнение. Некоторые комментарии были востребованы. Большинство – нет. Квакеры предполагали, что ведьмы так и будут терзать Массачусетс, пока колонисты не покаются в убийстве своих единоверцев.
Одним дождливым пятничным утром в конце первой недели октября Сьюэлл и Сэмюэл Уиллард поехали на север за советом к уважаемому коллеге. Сьюэлл регулярно обращался к Сэмюэлу Торри, пастору из Уэнхема, за советами относительно карьеры, по правовым вопросам, даже насчет поездки в Англию. Торри, месяц назад овдовевший, был одинок; у него на кухне трое мужчин обсуждали поразивший колонию кризис. Уэнхемский пастор считал, что имели место злоупотребления. По его мнению, их можно исправить, после чего суду следует возобновить свою работу, жизненно необходимую общине. Приободренный Сьюэлл вышел в холодную морось. К утру ветер усилился. На следующую ночь ударил сильный мороз. Когда Сьюэлл сел за очень непростое чтение, пошел снег. Возможно, он уже видел предисловие Уилларда к «Вопросам и ответам» Мэзера и точно знал, что обо всем этом думает его пастор. И это было совсем не то, что хотелось услышать судье, отправившему на смерть одиннадцать человек.
Еще в начале апреля Уиллард выступил с лекцией на тему одного широко известного случая, наглядно демонстрировавшего, как Сатана может воспользоваться совершенно невинным существом: змей в райском саду был просто инструментом в его руках. Его нельзя винить за то, что он сделал «помимо своей воли и понимания» [19]. (Как Уиллард восстановил репутацию змея в Бостоне, так Хэторн в Салеме заманил в ловушку Бриджет Бишоп с помощью убийственной логики: как она может утверждать, что не ведьма, если даже не знает, что ведьма собой представляет?) Уиллард не сомневался в реальности дьявольских шалостей. Если ведьму разоблачили, ее следует уничтожить. Но Бог, который так постановил (Исход 22: 18), потребовал еще и обязательного подтверждения со стороны двух свидетелей тяжкого преступления (Второзаконие 17: 6). Учитывая суровость наказания, улик не может быть слишком много. Уиллард страстно призывал помнить о принципе «невиновен, пока не доказана вина». К тому же не всегда требуется судебное преследование. Бог нигде не указывает, что каждое тяжкое преступление должно караться казнью. Идти этим путем равносильно «свержению правительства» и «погружению мира в хаос» – кошмару любого пуританина [20]. В предисловии к работе Мэзера можно услышать бурлившие в октябре в обществе претензии к суду: «опрометчивые подозрения», «непоколебимые выводы», «слишком поспешное осуждение», «наглое присвоение собственности», опасность «быть введенными в заблуждение».
