Быстро переформулировав просьбу в приказ, Мэзер поставил свои условия. Писарь должен предоставить ему документы в виде повествования. По крайней мере он должен переработать то, на что так часто ссылался. Не будет же Сьюэлл в письменной форме повторять свои слова о достоверности показаний признавшихся, о сдуревших присяжных и их интерпретации призрачных свидетельств? (Мэзер в этот момент вовсе не выглядел как человек, столь яростно на эти самые свидетельства нападавший.) Ему нужны самые убедительные фрагменты: он возьмет рассказ Сьюэлла и доведет его до ума. В конце концов, гораздо труднее разувериться в колдовстве теперь, когда одиннадцать ведьм уже повешены. (У него имелась еще одна причина броситься в драку: и Хейл, и Нойес подумывали написать собственные книги. Что бы они ни наблюдали, участники салемских процессов считали это исторически важным.) Под конец Мэзер прибегнул к тяжелой артиллерии: он трудится по поручению их губернатора и намекнул на политический резонанс.
У писаря оставалось немного возможностей и дальше откладывать это дело: на следующий день он вместе с семьей уезжал в Бостон. Возможно, он выложил стопку документов прямо тогда же, хотя сам так и не стал хроникером тех событий. В тот четверг Стивен Сьюэлл гостил в богато убранном особняке своего брата – сплошь дуб и красное дерево – вместе со Стаутоном, Хэторном, Джоном Хиггинсоном – младшим и Коттоном Мэзером. 22 сентября, в день казни восьмерых ведьм, мужчины собрались, дабы дать отпор критике в адрес суда [6]. Все они оставались абсолютно довольны проделанной работой, даже Хиггинсон, чья родная сестра сидела в тюрьме (а еще он недавно подписал очередной ордер на арест подозреваемого из Глостера). Жизненно важно, чтобы именно судьи, а никак не Мэри Эсти или Джайлс Кори слыли героями: они тут занимаются изведением ведьм, а не сотворением мучеников. Это был день наставлений; все дружно помолились. Если им требовался одобряющий кивок Бога, то вечером они его получили: пошел долгожданный проливной дождь.
Хотя приехавший в мае губернатор Фипс нашел своих избирателей в тисках «самого ужасного колдовства или одержимости дьяволами», он полностью предоставил разбираться с вопросами эпидемии Стаутону. Сам губернатор предпочитал бороться с видимыми врагами, или во всяком случае с такими, которых можно одолеть грубой физической силой [7]. Больше игнорировать этот вопрос он себе позволить не мог и 29 сентября вернулся к «горячечной полемике» [8]. Она тормозила все остальные дела. Желающие опорочить новую хартию и администрацию воспользовались салемскими процессами, чтобы дискредитировать Фипса, который пытался задобрить недовольных. Даже если губернатор и хотел политически уклониться от проблемы, лично он не мог ее проигнорировать; когда пришла осень, он обнаружил себя родственником пострадавшего ребенка и обвиненной ведьмы. Пока он отсутствовал, в список ведьм попала его жена[128]. Фипс осознал, что придется разбираться с судом, следующее заседание которого было назначено на октябрь.
Судьи трудились, отмечал Мэзер, «с сердечной заботой о том, как еще лучше служить Богу и человеку» – иными словами, они оказались в совершеннейшем тупике. Писк несогласия вскоре прорвался из зала суда наружу: несколько судей поделились своими опасениями с губернатором. Они боятся, что действовали чересчур жестоко. Если им снова предстоит судить на процессах, «они будут вести себя иначе» [9]. (Мы не знаем имен диссидентов. Скорее всего, это был недавно женившийся Ричардс, или Ричардс с бостонским торговцем Питером Серджентом. Ричардс – мать которого в прошлом отбилась от обвинений в колдовстве – уже обращался за помощью. Серджента защищало громадное состояние, к тому же его, в отличие от других судей, не связывала по рукам и ногам круговая порука бизнес-интересов. Сьюэлл считался с мнением Стаутона, Уинтроп не высказывал собственного мнения. Трое салемских судей остались непреклонны.) Видные священнослужители задавали толковые вопросы по существу. Другие уважаемые граждане подверглись обвинениям, хотя при этом один известный бостонец повез своего больного ребенка за тридцать километров в Салем, внезапно превратившийся в место паломничества, чтобы его посмотрели деревенские девочки. Этим поступком он навлек на себя гнев Инкриза Мэзера. «Что, в Бостоне нет Бога, – кричал ректор Гарварда, самый прославленный пастор Новой Англии, – чтобы тащиться за советом к дьяволу в Салем?» [10] Ситуация полностью вышла из-под контроля, если бостонскому священнослужителю предпочли оракула-подростка.
