Брэттл не спрашивал, как такое потрясающее недоразумение могло произойти, – его больше угнетало осознание того, к чему это все ведет. Однако соображения о том, кто виноват, у него имелись. И хотя он выходил из себя по поводу судейских методов, с особой силой он обрушился на заколдованных девочек. Кто назвал их провидицами? На самом деле, если они указывали на людей, которых не знали, то такая информация могла приходить к ним только от дьявола (то же верно и для признавшихся, в рассказах которых полно противоречий). Если они действительно страдали, почему – здесь он намеренно шел вразрез с инструкциями, которые Стаутон давал присяжным: имеет значение только намерение колдовать, – изо дня в день выглядели неизменно «крепкими и здоровыми, цветущими и полными сил»? Что касается призрачных свидетельств, то тут в нем вскипал яростью ученый. Не нужно никакого образования в области оптики, чтобы сообразить, что «абсолютно невозможно» видеть с закрытыми глазами. Это не зрение. Это воображение. Оснований посадить в тюрьму Элизабет Нэпп не меньше, чем оснований поощрять салемских «безрассудных слепых девиц». Вполне может оказаться, что их ввели в заблуждение. В худшем же случае они просто одержимы. Он не единственный вспомнил о Нэпп, история которой, как туча, все это время нависала над судом. Один только Уиллард не упоминал о ней ни в публичных выступлениях, ни в подпольных заявлениях, хотя вокруг не прекращались разговоры об одержимости. Кое-кто указывал на случай Нэпп Стаутону. Главный судья говорил о ней с осуждением, «как будто, – сообщал Брэттл, – он до сих пор считает ее ведьмой».
Как и все, он очень уважал Стаутона за мудрость и принципиальность. Но, как соглашались те, кто за ним наблюдал, в этом вопросе он проявил себя грубым фанатиком, нетерпимым ко всему, что оспаривало его суждения. Вместе со Стаутоном главными движущими силами назывались салемские судьи (у Брэттла – «салемские джентльмены»). Хэторн, Корвин и Гедни – и, со своей стороны, преподобные Нойес, Пэррис и Хиггинсон – выражали недовольство, когда им задавали вопросы, даже если их задавали ближайшие друзья. Любая критика раздражала и вызывала гневную отповедь.
Брэттл считал идею беспрецедентной инфернальной атаки на новоанглийские церкви смехотворной. Он боялся иного дьявольского замысла. Поменяв соперников местами, он предположил – и все-таки крайне интересно, кто был его собеседником: к шестому абзацу Брэттл вышел далеко за рамки подстрекательства к мятежу, – что это как раз суд является «соучастником дьявольского проекта по разрушению этого несчастного края». У него не было времени делать осторожные, намеренно незавершенные выводы, характерные для Уилларда. Если людей бросают в тюрьмы только из-за жалоб пораженных, а пораженные получают информацию от дьявола, то получается, что сами судьи сотрудничают с дьяволом. И они, агенты ада, сидят в своих черных мантиях на судейской скамье. Салемские джентльмены и есть одержимые – «невежеством и безумством». Сочувствовал Брэттл не дергавшимся в конвульсиях девочкам, как власти, не много и тяжело работавшим судьям, как Мэзеры, но мужьям, что не поверили женам и сбили их с пути, а еще Джону Уилларду и Джону Проктеру, проявившим столько благородства в последние минуты жизни, а еще – самой Новой Англии[136]. И только он один высказал несколько более глубоких опасений. Как сможет кто-либо из вовлеченных в процессы потом «вспоминать о них без ужаса и содрогания?» Эта мысль пугала его, предвидевшего, что Новой Англии никогда уже не смыть с себя это пятно.
Брэттл знал, что будущее суда – один из главных вопросов законодательной ассамблеи, начинавшейся 12 октября, через четыре дня после его послания. Он надеялся, что ассамблея распустит суд. Если же нет, «я думаю, можно заключить, что Новой Англии пришел бесповоротный конец». Прямо перед встречей Фипс получил второе мнение, которое запрашивал в Нью-Йорке. Тамошнему протестантскому духовенству было задано восемь коротких вопросов, двигавшихся от глобального «Существуют ли ведьмы?» к частностям. Какое доказательство служило поводом к осуждению, какую роль играли безупречная репутация или предыдущие нарушения закона, было ли призрачное свидетельство достаточным для обвинения? Отсюда ясно, что являлось камнем преткновения: не только у Брэттла возникли вопросы к деревенским девочкам. Не могли бы французский гугенот и три голландских кальвиниста объяснить, как этим созданиям, ежедневно отбивавшимся от дьявольских атак, удалось сохранить такое на удивление прекрасное здоровье?
