Но как – в октябре на женщин обрушился новый шквал вопросов, на этот раз от более дружелюбных следователей, – как они придумывали такие красочные детали? Брэттла тоже волновали эти частности, хотя вопросы он задавал несколько иные, чем преподобный Хейл, интересуясь механикой полета Энн Фостер. Разъяснения дала одна пятидесятипятилетняя жительница Андовера, летавшая на палке на собственное сатанинское крещение, – и это было все равно что наблюдать, как Злая Ведьма Запада постепенно меняет облик и превращается обратно в мисс Галч[139]. Когда ей велели назвать дату дьявольского крещения, она выбрала один из дней двенадцать лет назад, после рождения ее последнего ребенка. Она тогда была больна и в меланхолии «и решила, что он подойдет не хуже любого другого» [36]. Но почему она сообщила, что Сатана явился в виде кошки? Убеждая женщину, что она ведьма, магистраты требовали от нее рассказать, как выглядел дьявол. Перед арестом она видела около дома кошку – это первое, что пришло ей в голову[140]. Большинству женщин завязывали глава при испытании касанием Барнарда, об этом эксперименте младший пастор теперь жалел. Одна сорокадевятилетняя арестантка до сих пор сомневалась по этому поводу. Она убеждала посетителей, что никогда не говорила с дьяволом и никого не заколдовывала. А вот ведьма она или нет, решить она не могла. Завывания девочек до сих пор звенели у нее в ушах, она не могла их игнорировать. Еще три женщины-заключенные, помоложе, рассказали совершенно другое. В своих свидетельствах они настаивали на полетах, удушении жертв и втыкании колючек в куколок. Прямо перед гостями служанка Джорджа Джейкобса вдруг начала биться в конвульсиях – это, объяснила сокамерница, ее истязает Маргарет Джейкобс. Не зря Сэмюэл Сьюэлл написал в тот день двоюродному брату в Англию: «Нам нужны ваши молитвы, чтобы бороться с колдовством» [38].
И вот в эту изменчивую, мутную, суровую среду Коттон Мэзер выпустил свои «Чудеса невидимого мира». Отлично понимая, через какую «трясину и грязь» ему придется пробираться, он предварил сочинение данью уважения собственной смелости [39]. Было, однако, крайне важно сделать подобающие выводы из «колоссальных и необыкновенных событий, происходящих с нами». Он сделал это только потому, что никто больше не вызвался. (Несколько недель назад Мэзер пообещал, что его труд ни в коей мере не помешает публикациям Нойеса или Хейла, которых он фактически обогнал на финишной прямой.) Он обнародовал свои намерения «расстроить все планы дьявола, замышляющего против Новой Англии»; познакомить заграницу с его опусом; предотвратить появление «лживых сообщений». Он ничего не сказал об оправдании действий суда, но и необходимости такой не было: это ясно читалось на каждой странице его творения и в восторженном предисловии Стаутона.
Две книги Мэзеров пошли каждая своим путем. Если отец занимался абстрактными материями, защищая невиновных, то сын упивался мистикой, уличая ведьм. Он испытывал не меньше гордости, наблюдая за дьявольской атакой на Новую Англию, чем когда видел, что девочка Гудвинов не может прийти в себя от книги его авторства. Он писал, чтобы доказать: катастрофа вполне реальна – лучше всего он умел предвидеть худшее – и не менее важно, что буря была предсказана. Больше сорока лет назад одна приговоренная ведьма напророчила «страшный заговор колдунов против нашей страны, и тогда был заложен фундамент колдовства, и не раскрой мы его вовремя, все наши церкви, скорее всего, уже были бы разрушены»[141] [40]. И это происходит сейчас, в точности как предсказывалось! Единственный способ проверить правильность предсказания, как знала Доркас Хоар, – посмотреть, сбудется ли оно. Она в свое время предупреждала, что многие дети умрут. Только семьи, пережившие потери, помнили ее слова. В 1676 году Инкриз Мэзер быстро сориентировался и прибег к истории войны короля Филипа для доказательства своих пророчеств – весьма динамичное и эффективное использование страха. Опасно, когда одни и те же люди занимаются и предсказаниями, и историей.
