Запрет публикаций, кроме того, касался только тех изданий, на обложках которых не стояло имени «Мэзер». И «Вопросы и ответы о колдовстве», и «Чудеса невидимого мира» быстро ушли в печать, искусно датированные 1693 годом. «Чудеса» можно считать первой в Америке «мгновенной книгой». Она заявляла о себе как «публикуемая по специальному распоряжению его сиятельства Губернатора». Издателем был Бенджамин Харрис, который хорошо справился с «Памятными знамениями», но плохо – с новостной листовкой в 1690 году. Харрис, без сомнения, был в восторге: он узнавал будущий бестселлер с первого взгляда. Стаутон написал предисловие, в котором предстал слегка удивленным, но чрезвычайно польщенным. Какое своевременное произведение, как аккуратно и сдержанно написано! Главный судья был, в частности, благодарен за нечеловеческие усилия Мэзера, «учитывая место, которое я занимаю в суде, назначенном для заслушания и решения, все еще трудясь на разбирательствах дел лиц, обвиняемых и осужденных в колдовстве» [32]. Особенно же он ценит отсылку к окончанию тысячелетнего цикла: из этих событий колоссальной важности Мэзер извлек оптимистический намек на второе пришествие. Естественно, судья читал каждую бумажку, на основе которой работал автор.
Это был фарс, с какой стороны ни посмотри. Мэзер утверждает, что писал книгу по заданию Стаутона; Стаутон, зардевшись, чувствует себя польщенным, а в это время губернатор притворяется, что запретил печатать любые книги о колдовстве. Задуманные как пропагандистский текст, объявленные счастливым случаем, рекламируемые словами самого автора, «Чудеса невидимого мира» вышли в момент, когда выйти не могли. Тут на самом деле работали сложные взаимосвязи, пусть и не те, которые представлял себе Томас Патнэм.
Фипс, вполне возможно, действительно предпочел бы в следующие несколько недель находиться в Швеции. На него посыпались прошения самого разного толка. Он писал донесение в Лондон, а в это время девять андоверских мужчин просили за своих голодающих жен и детей. Нельзя ли вернуть их домой? Им, «раскаявшимся и признавшимся», точно можно доверять, пусть их посадят под домашний арест до вызова в суд [33], поскольку они ужасно страдают: трудности тюремной жизни, голод и холод, а еще «горе и беда внутри души». Расходы тяжким грузом легли на их семьи. По долговой расписке, какую мало кто в Андовере мог себе позволить, через три дня из салемской тюрьмы вышла двенадцатилетняя девочка. Прошение другого рода пришло к Фипсу 18 октября от кое-кого из тех же мужчин и их родственников. К ним присоединился их пастор. Двадцать шесть андоверцев горячо желают, чтобы земля была очищена от ведьм. Но «больные люди» оболгали их безвинных друзей и соседей, и они признались только из-за давления близких и следователей [34]. (Пересмотрев собственную позицию, петицию подписал преподобный Барнард, а составил ее, предположительно, либо он сам, либо преподобный Дейн.) Проблемы их города лишь продолжат усугубляться, если суд не пересмотрит свои методы работы. Уже названы новые ведьмы. «И мы не знаем, кто может чувствовать себя в безопасности, – жаловались мужчины, – если дети и взрослые, находящиеся под дьявольским влиянием, будут указывать на добрых людей». Они также мягко намекнули, что суд мог бы обернуть некоторые свои действия вспять. А вдруг девочки сами – агенты дьявола? К этому хору присоединялись другие голоса, из Ипсвича и Рединга, и тоже просили за своих несчастных родных. Могут ли им вернуть их жен? «Печально, – писал один житель Линна о своей супруге, – что несчастная немощная старуха так долго сидит взаперти в вонючей тюрьме, когда в ее обстоятельствах ей на самом деле нужна сиделка» [35]. К тому времени она провела в заключении почти пять месяцев.
Взяв с собой Брэттла, Инкриз Мэзер твердо решил расследовать ситуацию. В салемской тюрьме, борясь с приступами тошноты, они многое узнали и о методах правосудия, и о человеческом воображении. Восемь удрученных, пристыженных, неухоженных и очень голодных женщин рассказывали одну и ту же историю. Заключенные никого не заколдовывали, не подписывали договоров, не посещали сборищ, не принимали дьявольских крещений. Зато были до безумия напуганы. Эти признания, рыдали они, «выдумка от начала до конца». Особенно безутешной выглядела тридцатишестилетняя невестка Уильяма Баркера. Дознаватели постоянно твердили, что «она
