Стаутон упорно придерживался ценности призрачных свидетельств. Он считал себя предводителем крестового похода, который намеревался во что бы то ни стало завершить своей победой. Он спешно подписал три новых ордера на казнь в дополнение к пяти для тех, кто уже был осужден в 1692 году; среди них Элизабет Проктер, Доркас Хоар и Мэри Лэйси – младшая. Стаутон запланировал повешение на 1 февраля и приказал рыть могилы. Похоже, главный судья всерьез намеревался доказать, что английское право достигло берегов Северной Америки и достанет провинившихся даже на другом конце земли. Фипс тем временем посовещался с главным прокурором Чекли, который опасался, что больше не способен отличать виновных от невиновных. Губернатор отменил приказ о казни и оправдал восемь приговоренных ведьм. Неизвестно, от кого Стаутон об этом узнал, но точно не от Фипса. Он пришел в бешенство: «Мы уже почти очистили от них нашу землю!» [54] Он не знал, кто помешал свершиться правосудию, но пророчил, что обвиняемые отдадут Новую Англию прямо в лапы дьявола. В негодовании покидая зал суда, Стаутон бросил сквозь зубы: «Господи, сжалься над этой колонией». Это последняя запись слов главного судьи о колдовстве. Он не явился в суд 2 февраля, и Данфорт занял его место. Среди подозреваемых, представших перед судом в следующие несколько дней, была восьмидесятилетняя вдова, бабка быстроногой девушки из Рединга. Она едва произнесла пару слов в свою защиту. Против нее свидетельствовали тридцать человек. С теми, кто переходит ей дорогу, случаются паранормальные вещи – в точности, как она предскажет. «Если и есть на свете ведьма, – отмечал Лоусон, присутствовавший на процессе, – то это она» [55]. Ее оправдали.
21 февраля 1693 года Фипс был готов объявить, что эпидемия закончилась, и дал понять, кого имел в виду в том своем письме в Лондон, намекнувшем, что некоторые госслужащие выходят за рамки своих полномочий. На одном человеке целиком и полностью лежит вина за то, что процессы 1692 года были «слишком жестокими и не опирались на правильный фундамент» [56]. Это – судья, который не так давно ушел из зала суда, «взбешенный и полный гнева». Стаутон – человек безрассудный, сверх меры крутого нрава; возможно, даже коррупционер. Он санкционировал незаконный захват имущества и распоряжался захваченным, не ставя Фипса в известность и не получая его согласия. У Фипса давно уже появились вопросы к его методам работы; Стаутон продолжал вести процессы, несмотря на многочисленные предупреждения и поднявшийся шум. Там, где раньше Фипс следовал мудрому совету своего вице-губернатора, теперь он, похоже, изнемогал от Стаутона ровно так же, как от всей истории с колдовством. Создавалось ощущение, будто он жалуется родителям на проделки одаренного старшего брата, их любимчика. Фипс останавливает процессы до тех пор, пока не появится кто-то, лучше подкованный в области права, сообщает он и добавляет, что в этом решении его поддержали Инкриз Мэзер и нью-йоркские пасторы. (Все это время Стаутон бойкотировал собрания совета, отговариваясь тем, что упал [57].) Фипс вмешался решительно – в точности тот спаситель, какого позже будут воспевать Мэзеры. «Черная туча, угрожавшая разрушить провинцию», уверял он члена кабинета министров их величеств, теперь позади. Учитывая угрозу жизням, собственности, репутациям и официальному бизнесу, вздыхал Фипс, «эта история стала для меня настоящим мучением!». Но теперь все было хорошо. Интересы их величеств вне опасности. «Народ, ранее разделенный и сбитый с толку разными мнениями относительно происходящего, теперь снова един», – ликовал он.
Фипс и его совет объявили по всей колонии четверг, 23 февраля, днем благодарения. Благодарить следовало, помимо прочих счастливых событий, «за избавление от врагов с помощью препятствия, выставленного против ужасной атаки колдунов» [58]. Власти снова сфокусировались на изначальном «источнике всех наших бед» – французах. Начались компенсационные выплаты жителям Эссекса: колдовские процессы стоили колоссальных денег. Пришлось повысить налоги, чтобы заплатить по счетам трактирщикам, констеблям, тюремщикам, кузнецам. Год фальшивых свидетельств, фальшивых признаний, фальшивых друзей, фальшивых противоречий и фальшивых книг, напечатанных для предотвращения фальшивых выводов, закончился. Тюрьмы опустели. Обвинения прекратились. Большинство насланных ведьмами хворей сошли на нет. Уже 3 апреля 1693 года Фипс называл события 1692 года, которым он положил конец, «мнимым колдовством» [59]. В тот месяц письмо, восхвалявшее его терпимость, отправилось в путь из Лондона в Новую Англию, этот далекий террариум. К адресату оно попало в июле. Фипс к тому времени был как никогда прежде убежден, что немножко панибратства не повредит [60]. Он, в конце концов, остановил суды и в одиночку спас Новую Англию от гибели.
