С высоты своего положения Инкриз Мэзер заметил, что знает о слухах: якобы две книги спорят друг с другом. Какие странные вещи порой приходят в голову людям! Он просматривал «Чудеса» перед публикацией. Он не стал ее поддерживать только по причине отвращения к кумовству. Если он скрывал недовольство поспешной публикацией сына, то делал это весьма убедительно. В одном отец и сын полностью сходились: какая бы судьба ни ждала суд по делам о колдовстве, общественный порядок не должен пострадать. Судьи – и правительство, которое процессы поставили под удар, дав критикам новой хартии повод для атаки, – не должны оказаться скомпрометированными. Инкриз Мэзер ни слова не сказал о судопроизводстве. Только позже, в дневнике, Коттон Мэзер признает, что, хотя он и пел осанну судьям, их методов принять не мог. Это был сложный компромисс. В конце концов, суд возглавлял самый серьезный в Массачусетсе авторитет в области права, главный судья, нацеленный выполнить свою миссию, уверенный, что он на стороне ангелов, и радовавшийся, что молодой Мэзер стремился своей книгой не только развеять сомнения, но и, в усердии своем и мудрости своей, «усилить защиту от инфернального врага, который настиг нас, как потоп» [47]. Бо́льшую часть этого предложения Стаутон позаимствовал у самого автора книги.
Насколько резко переменился ветер, ясно из проповеди Сэмюэла Пэрриса от 23 октября. В то воскресенье он представил публике сентиментальные рассуждения о примирении. Он долго работал над этим обращением и вложил в него много личного. Мы ничего не знаем про обстоятельства, в которых он писал, – продолжались ли конвульсии Абигейл, вернулась ли Бетти Пэррис от Сьюэллов, как двое здоровых детей Пэрриса переживали кризис, в котором не играли никакой роли, как поживала Энн Патнэм – младшая. Легче Мэзера меняя тон, Пэррис решился от слов перейти к объятиям. В качестве подспорья он выбрал Песнь песней Соломона и предложил пастве восторженный каталог поцелуев: страстные поцелуи, священные поцелуи, предательские поцелуи, прощальные поцелуи, поцелуи в знак повиновения, одобрения, примирения. Поцелуй означает любовь и доброжелательность. Поцелуи сладки между друзьями «после нескольких чарок» [48]. Такие образы были вполне типичны: божественная любовь совершенно естественно переходила в полное погружение тела в благодать[144]. Однако ничто не могло нагляднее продемонстрировать стремительный разворот Пэрриса от решительного выступления 11 сентября, чем это непривычное радужное назидание. Оно обладало настолько тонизирующим эффектом, насколько вообще этого можно ожидать от пастора, чьи дом и приход перевернуты вверх дном, а скамьи в молельне опустели; которому приходится иметь дело с неотесанными прихожанами, потому что прочих он потерял навсегда. Только в выводах Пэррис не изменил самому себе. Бог послал Христа в мир, чтобы он нес нам свою любовь. Кто стал бы от него отрекаться? «Его поцелуи – самые желанные, – вещал Пэррис. – Если вы им не поцелованы, значит, вы будете, должны быть прокляты им». От этих проклятий выли даже дьяволы.
Тремя днями позже законодательная ассамблея вынесла на рассмотрение декларацию, полную противоречий. Сатана блуждает по Массачусетсу «в великой ярости и змеином коварстве» [49]. Полноправная комиссия сделала все возможное, чтобы его остановить. «Несмотря на неустанные попытки этих почтенных джентльменов», эпидемия не ослабевает. Колония все еще пребывает под «гнетущими тучами тьмы». Не пришло ли время для дня поста, дабы обратиться за божественным указанием? Видится весьма разумным устроить встречу группы пасторов с советом при Фипсе для проработки плана действий. Им мучительно не хватает мудрости, а дьявольская ярость угрожает «полным уничтожением этого несчастного края». Голосование за принятие декларации означало прямую атаку на суд, назначенный для заслушания и решения. Сессия выдалась крайне напряженной: вопрос разделил ассамблею практически поровну. После агрессивных дебатов документ был принят большинством голосов, тридцать три против двадцати девяти. Кое-кто из тех, кто поздравлял Коттона Мэзера с выходом книги, делал это искренне.
