Девушку терзали страх открыть корзину и непреодолимое желание увидеть шар еще раз, чтобы убедиться, что история Яго хотя бы относительно кристалла не была выдумкой. Она всегда доверяла ему и не хотела, чтобы было иначе. Но все это казалось слишком уж странным. Еще один раскат грома потряс дом до основания, а Вероника все стояла в нерешительности, уставившись на корзину, переданную Яго.
Уна, словно чувствуя ее колебания, пачкая грязными лапами бежевое покрывало, запрыгнула на кровать, обнюхала корзину и уселась подле нее, уставившись на Веронику черными блестящими глазами.
– Думаешь, мне стоит туда заглянуть?
Вероника подошла к кровати, и Уна тут же вскочила. Грязный хвост собаки непрестанно вилял, пока девушка открывала крышку. Она отвернула шелк и, обхватив корзину руками, нагнулась, чтобы посмотреть, что внутри.
От того, что она увидела, голова пошла кругом, а в животе что-то сжалось. Внутри мутного шара мерцали и вращались огоньки. Вероника еще даже не прикоснулась к кристаллу, а в этом водовороте уже начали вырисовываться живые и яркие образы. Это была череда едва видимых темноглазых женских обличий. Ладони Вероники вспотели.
Что это значит? Как разобраться со всем этим?
Она поспешно захлопнула крышку корзины, и Уна тут же соскочила с кровати. Вероника, дрожа, подошла к камину.
Это было реально. Это было на самом деле. Это противоречило всему, чему ее учили в церкви, и наставлениям отца.
Она, Вероника Селвин, дочь аристократа, происходила из рода ведьм.
И она не знала, что с этим делать.
Как это часто бывало, отец оказался прав насчет Гитлера. Как и Филипп. Чемберлен оказался в немилости, Черчилль вернулся на Даунинг-стрит, 10, а Англия содрогнулась от сообщений о Хрустальной ночи[69] и вторжении в Польшу. В сентябре 1939 года, спустя чуть более двух лет после того, как Вероника была представлена ко двору, началась война.
Обслуги в Свитбрайаре не осталось. Все, кто служил у лорда Давида Селвина, пошли в армию еще до принятия закона о воинской повинности. Большинство из них попали в пехоту, один присоединился к королевской артиллерии, еще один – к 27-й бронетанковой бригаде.
Младшая повариха исчезла без предупреждения, а потом оказалось, что она вошла во Вспомогательную территориальную службу. Пожилой садовник примкнул к добровольцам местной обороны, которые впоследствии стали называться отрядами ополченцев.
Филипп Пэкстон, как и другие молодые люди его сословия, был призван в военно-воздушные силы в качестве военнослужащего офицерского состава, и Вероника отправилась на станцию, чтобы проводить его на тренировочные полеты. Филипп всегда был хорош собой, но в офицерской форме он был умопомрачительно красив. Они никогда раньше не говорили о любви. Казалось, впереди достаточно времени, чтобы повзрослеть, стать независимыми и тогда уже последовать желаниям семьи.
Воздух Англии был наэлектризован романтикой, заряжен чувством опасности и приключений. Все молодые – и многие не очень молодые – люди чувствовали себя героями.
Филипп не был исключением, и его настойчивость заразила Веронику. За пять минут до отправки поезда он взял ее левую руку, ловко стянул с нее перчатку из мягкой кожи и надел ей на палец массивное кольцо из белого золота со старомодным квадратным сапфиром, окруженным бриллиантами.
– О Филипп! Кольцо твоей матери!
Он порывисто заключил ее в объятия, сбив набок шляпку.
– Я бы подождал, Вероника… – сказал он хриплым голосом. – Я хотел подождать до твоего двадцать первого дня рождения, но теперь…
Вокруг были плачущие девушки с носовыми платками в руках, матери и отцы, братья и сестры, провожающие своих близких на войну. Поезд пронзительно засвистел, перекрывая шум толпы. Филипп выпустил Веронику из объятий и взглянул ей в лицо, ожидая ответа.
У нее не было времени подумать. Вероника никогда не сомневалась в их совместном будущем, но оно казалось таким далеким. Филипп был прекрасным молодым человеком из знатной семьи. Он был честным, верным и храбрым, но…
Была ли она влюблена? Вероника не знала. Со временем она бы приняла решение. Возможно, даже посчитала бы, что настоящая дружба куда важнее романтических отношений.
Но шла война. Время было непозволительной роскошью.
– Ты согласна? – спросил Филипп, улыбаясь.
– Конечно да! – воскликнула Вероника.
Филипп наклонился, чтобы поцеловать ее, и она закрыла глаза, надеясь ощутить волну эмоций, которую должна чувствовать девушка при помолвке. Его губы были нежными и прохладными, руки, которыми он снова обнял ее, – сильными, и он как-то восхитительно мужественно прижимался пуговицами на форме к ее груди. Разумеется, она любила его. Она всегда любила его.
Она не была
