Все слова вылетели из головы, как только она заглянула в темную сердцевину кристалла. Она снова была там – та манящая искорка. Она подалась вперед, прижав ладонь ко рту, и искорка увеличилась, как будто ее раздули с помощью кузнечного меха. Огонек поднимался и становился ярче, и наконец весь камень осветился изнутри. Урсула во все глаза глядела на него, пока не почувствовала боль от того, что все это время прикусывала указательный палец.
Она выпрямилась, и платок соскользнул у нее с волос, упав у ног. В голове пронеслись слова древнего ритуала – казалось, они гремели, желая вырваться наружу. Она произнесла их голосом, дрожащим от возбуждения. В пещере было эхо, поэтому сказанные слова возвратились к ней, накладываясь друг на друга в мистической, безумной гармонии:
Она произнесла заклинание трижды по три раза. Ее подгонял инстинкт – древний, как само материнство. Когда Урсула закончила, эхо постепенно стихло, но она все еще всматривалась в камень, словно зачарованная. Что это было – лицо в мерцающем свете? Лицо женщины? На мгновение ей показалось, что кто-то смотрит на нее изнутри, кто-то с ореолом седеющих волос и глубокими черными глазами. Затаив дыхание, она наклонилась ближе, но не смогла убедиться в увиденном. Она всматривалась в свет, но изображение побледнело и исчезло, камень стал темнеть, свет погас. Урсула продолжала стоять как вкопанная, не в силах оторваться от магического кристалла. Лишь когда свеча полностью оплыла, она очнулась.
Урсула наклонилась, чтобы поднять оброненный платок, собрать вещи и покинуть пещеру, и вспомнила насмешки тетушки Луизетт. Та могла бы обвинить Урсулу в том, что она все выдумала ради Нанетт, но теперь Урсула знала наверняка. Это не были игры ее воображения. Это была не фантазия. У нее гудела спина, магическая сила разливалась по телу от пальцев ног до головы.
Она была самой рассудительной женщиной из всех, кого знала, и практичнее многих. Однако она видела то, что видела, и чувствовала то, что чувствовала. Это все было реальным, и глупо было бы это отрицать.
Когда Урсула нашла тропинку и спустилась вниз так быстро, как только могла, луна уже исчезла, на горизонте забрезжил рассвет. Моркам должен был скоро проснуться. Она не смогла бы объяснить, где была и что делала. Теперь, когда все произошло, когда Урсула увидела, на что способен кристалл, она почувствовала, что изменилась. И это придется скрывать от Моркама, казаться такой, как всегда.
Что же все это значит? – задалась она вопросом. И что будет потом?
Казалось практически невозможным, что после случившегося в храме жизнь будет идти по-прежнему. Все выглядело иным. Работа в Орчард-фарм, позывные скота, понимающее выражение лица матери – все это приобрело значение большее, чем просто бытовое. Один лишь Моркам – безэмоциональный, прямолинейный, работящий Моркам – остался тем же. Впервые за годы брака Урсулу начала раздражать его предсказуемость, педантичность, равнодушие.
Поэтому Урсула, когда встретила Себастьена, была легко уязвима. Она была готова.
В четверг утром она запрягла Арамиса в повозку и одна отправилась на рынок в Марасионе. Нанетт осталась варить на слабом огне ежевику для джема, а Моркам косил траву на пастбище для пони.
Рынок кипел жизнью. Лужайка была заставлена палатками и лотками с фруктами и овощами, сидром, хлебом и копченостями. Урсула позаботилась о том, чтобы приехать рано, поэтому смогла поставить повозку в удобном месте, распрячь Арамиса и привязать, чтобы он мог пощипывать травку и пить из ведра, которое она оставила под деревом. Она подняла пестрый бело-голубой навес, вышитый Нанетт, и опустила заднюю стенку повозки, чтобы открыть покупателям свой товар. Под фартуком в ожидании прибыльного дня у нее был спрятан вместительный кошелек, а товары – алый редис, темно-зеленые пучки шпината, чуть более бледный хрен, оранжевая морковь с перевязанными бечевкой пушистыми хвостиками – разложены привлекательными кучками.
Смышленые домохозяйки приходили на рынок с самого утра, чтобы разобрать свежайшие фермерские продукты. К полудню у Урсулы почти все было распродано. Она подошла к стоявшей рядом палатке, где кто-то из марасионских пекарей продавал пирожки, и купила себе один – горячий и ароматный, завернутый в салфетку. Повернувшись к повозке, она увидела возле нее мужчину.
Она была уверена, что никогда раньше его не встречала, что было странным, поскольку на рынке в четверг незнакомцы были редкими гостями. Обитатели Пензанса или Сент-Айвс обычно появлялись по субботам, когда палатки расставляли ювелирных дел мастера и рукодельницы.
