Ведьмы. Запретная магия полностью

Ей хватало уверенности торговаться о цене сыра или пони, которых покупали, чтобы пополнить стадо Орчард-фарм. Но здесь все было по-другому.

Урсуле пришло в голову, что, будь она так красива, она бы обладала той же уверенностью при встрече с незнакомцем, в разговоре с ним. Урсула никогда всерьез не задумывалась, красива она или простовата, больше заботясь о внешнем виде своих коз, чем собственном: она их расчесывала, мыла перепачканные грязью копыта, вытаскивала из бород колючки.

– Я странствующий музыкант, мадемуазель Урсула, – сообщил Себастьен. – Менестрель, который поет и играет на арфе, когда есть слушатели. Я родился в Париже, а сюда попал с труппой жонглеров и акробатов.

На арфе, подумала Урсула. Не отрываясь, она смотрела на его тонкие пальцы и даже перестала жевать. Неудивительно, что у него такие чистые руки. Один взгляд на его подстриженные ногти и манжеты без единого пятнышка заставлял ее сердце трепетать. Руки Моркама были вечно в следах пыли и угля, а края ногтей грязными и неровными, потому что он обрезал их ножом.

– Итак, – продолжал Себастьен, – я оказался на Сент-Майклс-Маунте, пел для семьи местного лорда и учил его детей игре на арфе. Труппа отправилась дальше, а я остался здесь на все лето.

Урсула понимала, о чем он говорит. Рассказывали, что барон и его семья живут в великолепных комнатах, заставленных старинной мебелью и застеленных коврами, а для того, чтобы маленькие леди учились игре, у них были фортепиано и клавикорд. Урсула никогда не видела никого из Сент-Обинов, но могла представить себе их: роскошно одетые, с изысканной речью и манерами. Барон, несомненно, рад возможности заполучить для своих дочерей образованного француза в качестве учителя игры на необычном инструменте.

Урсула проглотила последний кусочек пирога и вытерла рот салфеткой. Себастьен, который лежал, подперев голову, у ее ног, замолчал и подмигнул ей.

– Ваша очередь, – заявил он. – Хочу знать все о мадемуазель с дивными черными кудрями и чарующими темными глазами.

Вздохнув, Урсула развела руками:

– Честно говоря, рассказывать мне нечего, кроме разве того, что я не мадемуазель, а мадам. Мадам Кардью, урожденная Оршьер, из Орчард-фарм.

Себастьен схватился за грудь, притворно выражая сердечную боль:

– Мадам! Но нет, вы слишком молоды и привлекательны, чтобы быть женой фермера!

Урсула рассмеялась:

– Сэр, я стара и изнурена работой. Кстати, вам известно, что я жена фермера, ведь вы видели товар в моей повозке. Вон тот здоровяк, – она указала на Арамиса, жующего траву в дальней части лужайки, – мой… наш конь, так что я, когда все распродам, снова запрягу его и отправлюсь по дороге, что ведет через утес.

– Я поеду с вами!

У Урсулы вырвался смешок.

– И что мне сказать матери и мужу о своем новом друге? Что вы приехали поиграть для них на арфе?

– Можно и так, – засмеялся Себастьен. – Арфа в моей комнате в трактире, вон там.

Он ткнул большим пальцем в сторону.

– Я с удовольствием послушала бы вашу игру, Себастьен, но только не в Орчард-фарм.

Щеки Урсулы зарделись от подобной дерзости. Она отвела взгляд, нервно теребя край фартука.

– Подождете? Я могу принести арфу tout de suite[51].

– Ох, не знаю… Вы же не станете играть прямо здесь, верно?

Он вскочил на ноги столь грациозно, что у нее перехватило дыхание.

– Mais, bien sûr[52], мадемуа… я имею в виду – мадам!

Он помчался по лужайке, словно несдержанный юноша.

Без сомнения, он и был юношей. Или, по крайней мере, моложе Урсулы на несколько лет, а ей уже исполнилось тридцать четыре. Она почувствовала стыд за свое поведение, ведь была далеко не наивной девочкой, чтобы флиртовать со странствующим менестрелем. Она была замужней женщиной, что налагало определенную ответственность. Теперь, когда Себастьен исчез, а с ним и его восхитительная улыбка и красивые руки, следовало взять себя в руки, словно молодого пони, нуждающегося в дрессировке.

Она поднялась на ноги медленнее, чем Себастьен, и разгладила фартук, а затем вернулась к повозке, чтобы собрать непроданные товары и рассовать их по корзинам перед возвращением домой. Потом отправилась за Арамисом.

Когда Урсула вернулась, над ее плечом покачивалась голова крупного жеребца. Себастьен уже ждал ее с маленькой арфой из блестящего черного дерева в руках. На ней были натянуты кишечные струны, и вся она была испещрена настроечными винтами. Урсула остановилась так резко, что Арамис толкнул ее в спину.

Себастьен вспрыгнул на край повозки, корзины с овощами оказались у него в ногах. Он коснулся одной струны, потом другой, подкручивая винты, пока не добился нужного звука. Потом улыбнулся Урсуле, приподнял подбородок и начал играть.