– Он хочет в стойло, хочет овса, – сказала Урсула. При мысли о неотвратимом расставании что-то сдавило ей горло. – Себастьен, я должна идти.
– Я знаю, – ответил он, наклонился к ее уху и поцеловал его. – Не забывай меня, Урсула.
Она едва могла говорить из-за боли, которая начинала разрастаться в груди, и только выдохнула:
– Я никогда не смогла бы тебя забыть.
Он снова поцеловал ее, на этот раз в лоб.
– И я бы не смог. Все мои любовные песни будут о тебе.
Он сжал руку Урсулы и еще раз посмотрел ей в глаза, а после развернулся и ушел назад по дороге в сторону Марасиона.
Урсула прижалась к Арамису и намочила его широкую шею слезами расставания. Она плакала, пока Арамис не толкнул ее подбородком в плечо, заставив рассмеяться сквозь слезы.
– Хорошо, Арамис. Я знаю.
Урсула по-прежнему всхлипывала, но уже с улыбкой. Она похлопала коня по гладкой теплой шкуре и, вспомнив о нежных и теплых руках Себастьена, ощутила пронзительную боль утраты. Потом покорно проглотила невыплаканные слезы и повернулась к повозке, чтобы подобрать поводья.
– Ну что ж, Арамис. Пойдем домой.
Едва Моркам услышал грохот повозки по дороге, как тут же поспешил к хлеву и ей навстречу.
– Урсола, что случилось? Ты вернулась тремя часами позже обычного! Твоя мать просто сама не своя!
Урсула видела, что и он сам не свой, хотя никогда не признался бы в этом. Она попыталась заставить себя устыдиться, но, похоже, подобные чувства остались там, в крошечном укрытии у подножия утеса. С изворотливостью, которая удивила ее саму, Урсула солгала:
– Моркам, одно колесо оказалось плохо закреплено. Это было небезопасно для Арамиса, поэтому пришлось остановиться, чтобы починить его, а потом я заподозрила, что и с другим что-то неладно. Так что пришлось и с ним повозиться, а в темноте это оказалось непросто.
– Урсола, прости, мне надо было их проверить. Ступай ужинать, Арамисом я займусь сам.
В груди Урсулы зашевелились угрызения совести, которые, впрочем, погасли, едва успев затеплиться. И все же она была огорчена тем, что напугала мать. Входя с уличного холода и темноты в ярко освещенную кухню, она готова была произнести слова извинения.
Однако сделать этого ей так и не пришлось – в этом попросту не было необходимости. Взглянув на нее, мать прижала руку к губам.
– Ох, Урсула… – только и выдохнула она.
– Что? Что такое?
– Я вижу… Да у тебя все на лице написано!
Урсула коснулась волос, как будто это могло исправить ситуацию.
– Как такое возможно, маман? Я же и виду не подаю. Моркам не…
– Пфф! Моркам! Да он вообще ничего не замечает! Что же ты натворила!
Урсула стянула с головы платок и прошептала пересохшими губами:
– Сама не знаю.
Нанетт протянула руки, и дочь, дрожа, со вздохом шагнула к ней. Урсула обняла мать и мгновение стояла, крепко прижавшись, шепча в серебристое облако ее волос:
– Не знаю, по своей ли воле я это сделала. – Почувствовав, как Нанетт вздрогнула, она обняла ее еще крепче. – Все будет хорошо. Не волнуйся.
– Ох, Урсула! Ты должна сделать все, чтобы… Ты должна убедить мужа…
– Я знаю. Я сделаю это.
Заслышав тяжелую поступь Моркама на крыльце, они отстранились друг от друга. Нанетт направилась к печи, налила миску супа и поставила на стол рядом с половиной буханки хлеба и глиняным кувшином свежесбитого масла. Урсула изо всех сил старалась есть, но чувствовала себя хрупкой и уязвимой, словно была ранена. Ей пришлось заставить себя как ни в чем не бывало разговаривать с Моркамом, подробно изложить историю о незакрепленном колесе, о том, где это произошло и как трудно было его починить. Она отчиталась о продаже на рынке и выложила на стол кошелек, чтобы муж подсчитал их заработок.
Когда подошло время отдыха, Урсула, с трудом переставляя ноги, направилась в спальню. Она так отчетливо чувствовала на себе взгляд матери, как будто Нанетт положила обе руки дочери на спину и подталкивала ее. Несмотря на усталость и до сих пор не утихшую душевную боль, Урсула решила попытаться. Она тщательно вымылась и надела свежую ночную рубашку, пахнущую лавандой, которая хранилась у нее в шкафу. Она расчесала волосы так, что теперь они ниспадали по плечам, как шелковые ленты. Затем она проскользнула под простыни и устроилась рядом с супругом. Он лежал к ней спиной, поэтому она положила руку ему на бедро и прижалась так, что грудью касалась его лопаток.
И уловила его тяжелый вздох.
– Урсула, я устал, – пробормотал он.
– Моркам, уже столько времени прошло… – проворковала она.
– Да.
– Слишком много времени… – Она прижалась сильнее. – Не помню, когда в последний раз…
– Ну, – зевнул он, – так уж получилось, дорогуша. Ты вышла замуж за пожилого человека.
При этих словах она вздрогнула, резким движением убрала руку и, отодвинувшись на свою сторону кровати, уставилась в темноту. Через мгновение Моркам издал звучный храп крепко спящего человека.
Урсула долго не смыкала глаз, томясь одним желанием – чтобы рядом с ней лежал Себастьен. Одна только мысль о нем заставила ее желудок сжаться, а дыхание участиться. Если бы только, если бы только…
Но она прекрасно понимала, что мечтами о невозможном ее проблему не решить.
