Она побежала через ворота и дальше по тропинке к кухонной двери. Она не потрудилась даже закрыть ее и сразу бросилась в кладовую за книгой бабушки. В считаные секунды она вернулась. Схватив полбуханки хлеба и головку сыра, лежавшие на столе, Урсула сунула их в пустой мешок из-под муки и поспешила к Арамису.
Налетевший ветер и заходящее солнце давали понять, что день подошел к концу. Урсула положила мешок на лошадь, постояла, глядя на любимую ферму, на дом, в котором надеялась дожить свой век, на кладбище, где собиралась быть похороненной. Она заберет кристалл из тайника в пещере, и они с Арамисом навсегда покинут Корнуолл. Они оставят Орчард-фарм. Оставят искалеченное тело Нанетт в могиле под водой. Оставят Моркама томиться в его праведном одиночестве.
Второй раз за этот ужасный день Урсула почувствовала искушение сдаться, отдать свою жизнь, как это сделала ее мать.
Но у нее был ребенок, о котором нужно было думать. Ее дочь.
Именно в этот момент дитя шевельнулось. Оно ворочалось в животе Урсулы с не допускающим сомнений чувством приближающейся жизни. Опухшие глаза Урсулы обожгли новые слезы – слезы скорби, ужаса и благодарности.
Она взялась за поводья и направила Арамиса в сторону горы. Ради ребенка, ради рода Оршьер – они выживут.
Ирэн отряхнула юбку и вышла с огорода через решетчатые ворота в каменной стене. Нахлобучив соломенную шляпу пониже, чтобы отгородиться от уэльского солнца, она повернула на пыльную дорогу, ведущую к одноэтажному дому. Она была уже на полпути к нему, как позади раздался все нарастающий топот конских копыт. Девушка сошла с дороги на заросшую обочину у леса.
К ней приближалась лучшая двуколка во всем Грандже. Управляла ею пухлая дочка хозяина, а в упряжке бежал его любимец – серый в яблоках конь. Хотя Ирэн это злило, она сделала реверанс, когда двуколка проезжала мимо. Блодвин Хьюз взмахнула хлыстом в знак признательности за оказанное почтение, и серый в яблоках пустился легким галопом. От колес поднялась пыль и заклубилась вокруг Ирэн, которая устало шла дальше, прикрывшись подолом фартука, чтобы пыль не забилась в нос и рот.
Несомненно, Блодвин направлялась в Тенби на чашечку чая, а может, нанести визит своей портнихе в ателье на Хай-стрит за городской стеной. Ирэн представила себе, как она подъезжает на двуколке к конюшне, как мальчик-конюх помогает ей спешиться. Потом Блодвин раскрывает зонт и прогуливается мимо голубых и желтых домов, а вдалеке отливает зеленью море. Горожане кивают при встрече, обращаясь к ней «мисс Блодвин», и торопятся распахнуть двери своих домов при ее приближении…
От этих мыслей у Ирэн в груди закипело яростное негодование, и, переступив порог дома, она хлопнула дверью с излишней силой, из-за чего на полке открытого камина задребезжала чугунная супница.
Стоявшая у раковины Урсула обернулась, приподняв брови:
– Какая агрессия! Что на этот раз?
Ирэн сняла шляпу и швырнула ее на крючок.
– Ненавижу эту девчонку!
– Какую же девчонку ты имеешь в виду?
Голос Урсулы звучал мягко, но Ирэн было не обмануть: пока что мать просто терпела ее плохое настроение.
Она похлопала по своей хлопчатобумажной выбойчатой юбке, стряхивая с нее пыль.
– Блодвин Хьюз.
– Мисс Блодвин.
Ирэн фыркнула:
– Да знаю я, мама. Мисс Блодвин. Глупая коротконогая мисс Блодвин, которая едет в Тенби за новым платьем, хотя в нем она будет не краше, чем в том ужасном наряде, который на ней сейчас.
– Мастер Хьюз дает нам кров, Ирэн. И работу.
– Терпеть не могу работу.
Она поняла, что, вероятно, зашла слишком далеко. Голос Урсулы зазвучал жестче, а брови сдвинулись.
– Ты бы скорее не смогла терпеть голод. Или сон под открытым небом.
Ирэн достаточно часто слышала эту историю и не выносила, когда ей напоминали об этом. Ее вины в том, что матери пришлось бежать из Корнуолла, имея при себе только шайрского жеребца и магический кристалл, не было никакой! Она прошла через комнату, чтобы снять с вешалки чистый фартук.
– Все тратится на нее, – пробормотала она. – Когда у тебя или у меня было новое платье?
– Если хочешь платье, я спрошу в Грандже. Они дадут нам отрез ткани.
– Мама, я не хочу шить себе платье сама! Я хочу, чтобы его сшили для меня, чтобы оно отлично сидело и чтобы на корсете были пластинки, шнуровка и турнюр[54].
– И что же, дочь моя, ты бы делала с таким платьем?
Ирэн услышала жесткие нотки в голосе Урсулы, но уже разошлась вовсю и не могла остановиться.
– А почему бы мне не носить его? Почему я должна чахнуть в доме с тремя комнатами, ходить в поношенных сапогах, чистить хлев и курятник?
– А почему ты должна жить в Грандже, и чтобы тебе все прислуживали? Что ты дала миру?
– Разве эта толстуха Блодвин когда-нибудь что-то дала миру?
– Она родилась с привилегиями, Ирэн. Так уж ей повезло.
Эти слова прозвучали резко. Урсула протянула дочери нож для чистки овощей и пару картофелин.
– Не забывай, тебе тоже повезло. У тебя есть свое наследие.
Ирэн презрительно усмехнулась в ответ:
– Ах да, колдовство! Какой от него толк, если мы все время работаем, как животные, и живем, как крестьяне?
