Но он знал: захочет — дорога откроется. А он захочет. Судьба у него — по Кромке ходить. И за Кромку.
Глава одиннадцатая
— Зима люба, да, зато летом мне вольнее, — Дедко уселся на пень и принялся собирать веничек. Раньше Мальца припряг бы, но теперь Мальца нет. Есть Бурый. И теперь жить им бок-о-бок следует сторожко. Бурый ныне — как подросший кобель, у которого сила наружу просится, тянет спробовать вожака на клык.
Умом Бурый понимает: дурное это. И опасное. Прибьет его Дедко, коли пожелает: хлопнет в ладоши — и дух из Бурого долой. Но — тянет.
Дедкой Бурый старого только в мыслях зовет. Вслух — нельзя. Вслух — как все величает. Ведун. Или по промыслу: Волчий Пастырь. Бурому таким не быть. Он — иной. Дедко зверью господин, а Бурый зверью — страх.
И не только зверью.
— Почему летом вольнее? — спросил Бурый. — Тепло потому что?
Если ты ведун, страхов смердьих, зимних: голода, стужи, набега — у тебя нет. Но тепло, оно всякому телу приятно.
— А то мы с тобой зимой шибко мерзнем, — Дедко захихикал.
Верно сказал. Мерзнуть Бурый еще Мальцом перестал. Как отдал палец, так и перестал. Холод чувствовал, но не как врага. В метель, в самую стужу, бывало, трудновато приходилось, но даже без огня они с Дедкой в лесу добре ночевали. В снегу. Это птичка мелкая на лютом морозе окоченеть может, а зверь — никогда. Если сытый.
— Тогда почему вольнее?
— Она летом дальше, — пояснил Дедко.
— Госпожа? — уточнил Бурый.
— Она. Госпожа моя Морена. И твоя тож. Но немного. На мизинчик! — Дедко захихикал. — Потому и не чуешь.
Когда Бурый стал Бурым и они с Дедкой от Мертвого Дома шли в свою избушку, Дедко Бурому растолковал, что с тем стало.
А стало так, что победил он навью, кромешницу, служку Моренову. И победить ее мог только тот, в ком особая сила жила. Волохова. Потому и нарекла его навья Бурым, одним из Волоховых имен. И мишку этим именем кличут, потому что сила у него такая ж. Не ярая, как у тура или зубра. Хотя тур с зубром тоже его, Волоховы. Все, что от земли — его. Звери, скот, змеи, даже лягухи. И Бурый. А дар кромешный Волоху не нужен.
— Люди говорят: Волох и есть Кромка, — сказал Дедко. И все, что до нее, и что за ней. Потому клятва Волоху что в мире, что в Нави одинаково крепкая.
— Люди говорят… — Бурый уловил подвох. — А ты?
— А я попусту не болтаю, — уклонился от ответа Дедко.
Он так частенько делал, когда говорить не хотел. Бурый привык.
Но разговор этот случился позже, а тогда, после навьи, Бурый другое спросил:
— А ты, значит, не победил навью, когда силу принимал?
Дедко хмыкнул, похлопал Бурого по плечу:
— А я юнаком в Мертвый Дом не ходил. Я тебя привел, где твоей силе открыться, а мой Дедко — где моей. И так скажу: повезло тебе. И со мной, и с силой.
На том разговор тогда и закончился. Дальше — по крупицам вызнавал. Скупился на правду Дедко. А почему — не говорил.
Следующий раз разговор о навьях зашел, когда вода сошла и луга цветами осыпало. Дедко сам его завел. И не дома, а там, на живом лугу.
— Пора тебе, парень, навий народ узнать, — сказал Дедко, когда они, разувшись, вышли босиком на просторный пойменный луг и прилегли на мягкую травку.
Бурый удивился. Думал: навьи ж нелюди, в ночи им должно играть, а тут полдень. Подумал и сразу о том сказал. Мол, где кромешники, там холод и тьма, а не тепло и солнце.
Дедко не поленился, привстал и перетянул Бурого палкой поперек спины.
— Знаешь — молчи, — проворчал он. — Не знаешь — тем паче.
— Так я ж с тобой, не с людом, — пробормотал Бурый, почесав ушибленную спину.
— Запомни, бестолочь: нелюди и кромешники — то разное. Леший, вон, нелюдь. И мелочь всякая вроде домовушек, что в людских домах обитает, тоже нелюдь. Они в мире родились и миром живут. А что дух человечий им лаком, то кому он не лаком? Богам что ли? — Дедко хмыкнул. — Столько веков силой людской кормятся, что уже и от людей не отличить.
— А почему тогда — навьи, если в мире живут? — спросил Бурый.
— А почему вои княжьи княжьими зовутся?
— Так князь их окормляет!
— Ага. Что дружина у смердов, своих иль чужих, изымет, тем и кормится. Но князю непременно отделит. Потому что — княжья. Вот и навьи так: от людей кормятся и Нави навью часть непременно отделят.
— Нави? Самой Нави? Как это?
— Ну не то, чтобы самой… Тем богам, кто над ними заместо князя.
— А боги им что? Защиту?
— А то князь дружинников защищает, скажешь тоже.
— А разве нет? — удивился Бурый.
— Нет. Это дружина князя защищает, а не князь — дружину.
Удивил. Бурый думал: наоборот. А теперь ясно стало: прав Дедко.
— А зачем им тогда князю служить? — спросил он. — За прокорм?
— За Покон, — сказал Дедко. — На том мир стоит: есть люди, есть боги, а меж ними — князь. Испокон так было и так будет. Над людьми — князь, над князем — боги.
— А жрецы? — спросил Бурый.
— Люди непонятливы. Надо им растолковать, что боги хотят. Жрецы богов кормят, потому знают, чего боги хотят. Но вот скажут ли правду? Как думаешь?
— Когда как, — ответил Бурый, вспомнив, что даже ему от Дедки правды добиться непросто: — Получается: жрецы, они вроде псарей в княжьей псарне?