— Нет, нет, нет… не отдавай… не губи… сам… сам… не отдавай… ты… твоя… не губи!
— Сгодится! — Дедко сцапал луговицу, выдрал из рук Бурого, буркнул: — Тебе не надо. Не время. Иди себе.
Вечером, когда заночевали уже в своем лесу, Дедко спросил:
— Жалеешь ее?
— Да, — не стал врать Бурый.
— Зря. Она б тебя не пожалела. То ж нелюдь.
— А мы кто? — спросил Бурый.
Дедко не ответил.
Глава двенадцатая
К боярской вотчине, невеликому, но крепкому городку на берегу Десны, подъехали к полудню. Дорога шла поверху, мимо щетинящихся стерней полей. Ниже, на заливном лугу, паслись мелкие грязные овцы. Пастушок помахал палкой вознице, тот в ответ поднял руку, пояснил:
— Племяш мой.
— Вперед гляди! — прикрикнул на него младший из дружинников, сидящий на краю телеги со стороны реки. — Мерин твой с утра кадь овса выжрал, а тащится как дохлый.
Кони самих воев топали налегке. Опаски не было и дружинники предпочли валяться на сене, а не трястись в седлах.
— Дохлые не ходят, — возразил возница.
— У кого как, — меланхолично заметил Дедко, приоткрыв один глаз.
Возницу передернуло, и он тут же щелкнул кнутом, понуждая мерина прибавить шагу.
Миновали ворота, вкатившись на площадь, на которой расположился небольшой рыночек. Старший из дружинных слез с телеги. Приехали. Боярский терем высился напротив.
— За мной давай, — сказал дружинник Дедке.
Тот не спорил.
Серебро за то, чтобы приехать сюда, он взял. Дальше как пойдет.
Встречал их боярин. Сам. Дородный, в годах, одетый по-домашнему — без брони и меча. За ним стоял молодой. Не из дружинных. Судя по богатой одежке и некоторому внешнему сходству, сын или близкий родич. Был он в кольчуге и при мече. Собой хорош: высок, плечист, кудряв. Глаза синие, нос мясистый, на руке браслет-змеюка. Мамка, похоже, из нурманов.
— Ты звал, я здесь, — сказал Дедко.
— Да, ведун, звал.
Голос у боярина низкий, тяжелый. И усталый. Речь медленная.
— Сын у меня младший… Умом возмутился. Двух холопов сгубил… Горла порвал… Зубами.
— Рычал? Выл? Силу явил?
— Все было, — подтвердил боярин. — И рычал, и кусался, и скрутили вчетвером еле-еле. А как в ковы взяли — выть начал. Только к утру угомонился.
— Что ж, взглянем на беду твою, — сказал Дедко. — Но сначала медку бы испить? Гостям с дороги.
— А с чего ты взял, что гость? — подал голос боярич. — Не гостевать тебя привезли, колдун…
— Ведун я, — перебил Дедко. Не любил, когда колдуном звали.
— Принеси ему меду, — вмешался боярин.
— Им, — уточнил Дедко, кивнув на Бурого.
— Им, — подтвердил боярин. — Живо.
Мед в больших деревянных кружках принесли мигом. Хороший мед, стоялый, духмяный. Дедко пил, не спеша. Смаковал. Бурый тоже.
Молодой буравил их взглядом. Сердился. Зря. Дедко такое любил: сильных да родовитых злобить. Чем больше нетерпения выказывал боярич, тем неспешнее становился Дедко. Смаковал медок, причмокивал одобрительно. На приплясывающего от нетерпения боярича даже не глядел. Допил, поставил на ларь рядом с пустой кружкой Бурого, похвалил:
— Уважил, господин, добрый медок.
— Бочку такого подарю, — пообещал боярин. — Идем уже.
По короткой лесенке спустились в клеть с узкими, прорезанными поверху окнами.
Под ними, у дальней стены стояла лежанка, застеленная холстиной. На ней, боком, свернувшись, отрок зим шестнадцати-семнадцати. Босой, в одних исподних портках. На лице его запеклась кровь, руки в синяках. Надо думать, отметили, когда крутили. Ковы были железные, тяжкие. В коих ярых злодеев держат. Эти, однако, мехом заботливо обернули, чтоб запястья о края не поранились. Отходящая от ков цепь обвивалась вкруг опорного столба и была заперта замком. На полу, между ложем и входом сидела старуха с прялкой. При виде боярина старуха вскочила. Тот махнул рукой: пошла прочь.
Увидев вошедших, отрок встрепенулся и негромко зарычал.
Глаза у него оказались необычные. Желтые, как у волка.
Дедко подошел к ложу. Остановился шагах в четырех.
Отрок заскулил, пустил слюну.
Дедко глянул на Бурого, спросил одними губами: Кто?
— Оборотец? — также беззвучно предположил Бурый.
Предположил, потому что никаких других знаков перевертыша, кроме желтизны в глазах, на отроке не было. Да и время для оборотцев неподходящее. Месяц в небе — узким серпиком.
— Что скажешь, ведун? — хрипло поговорил боярин. — Сумеешь помочь сыну?
Дедко неопределенно пожал плечами.
Старший боярич скрипнул зубами, но смолчал.
«Как бы не вскипел…» — с опаской покосился на него Бурый.
Это Дедко может лучшим людям всякое говорить, а Бурому страшновато. Смердья кровь в нем еще не вытравилась до конца.
— Что твой сын ел перед тем, как убивать начал? — спросил Дедко.
— Да что все, — пожал тяжкими плечами боярин.
— Может, пил что необычное?
Боярин переглянулся со старшим сыном, сказал:
— Не припомню.
— Ничего такого брат не пил, — сказал боярич. — Что обычно. Что все.
Дедко призадумался. Подошел на шаг ближе, принюхался:
— До меня тут кто был?