— Травница моя, — ответил боярин. — Ты видел. Не помогла, нефыря старая.
— Вот этого не скажу, — возразил Дедко, кивнув на пучки сушеных растений. — Травки верные развесила. Токмо травками кровных чар не усмирить. — Чужие в дом приходили?
— Такие, чтоб по вашему колдовскому делу — нет.
Дедко покивал. Потом спросил:
— А не было ли у тебя в роду, боярин, пращуров, что в бою бешеными становились? Такими, у кого руда из ран не течет?
Бурый удивился. У нурманов, что в бою мишками да волками себя мнят, глаза не желтеют, а светлеют. Вдобавок они после брани с вечера до вечера пластом лежат. А этот — шустрый. Кабы не ковы, уже бросился бы на Дедку. Но не бросается. А это тоже кое-что значит. Например, что понимает болезный: людей грызть цепь не пустит. Понимает и ждет, когда кто-то поближе подойдет. Разумный, значит. Только не людской то разум, звериный. И сила его не человеком, а зверем пахнет. Что не так уж плохо. Вот если бы нежитью воняло…
Боярин произнес требовательно:
— Не было таких! Говори, что с сыном? Говори, ведун!
Дедко ответил не сразу. Взял с груди оберег, лунницу серебряную с колечком, посмотрел сквозь колечко на одержимого.
Бурый сначала не понял, зачем. А потом сообразил: играет Дедко с боярином. Цену свою набивает. Не оборотца изучает, а богатство кажет. В луннице серебра на гривну.
— Зверь в нем проснулся, — наконец сказал Дедко. — Дух волчий.
— И что теперь? — нетерпеливо воскликнул старший боярич. — Как его расколдовать?
Тут Бурый понял: не от спеси боярич ярится. Брата любит, а помочь — никак.
Понял — и сам удивился: откуда пришло?
— Пока жив, пособить всегда можно, — сказал Дедко. — А вот как — покуда не ведаю. Раз не было у него в роду таких, что дух волчий принимали или волков в праотцах числят…
— Мамка его — из лютичей, — вздохнул боярин, враз поникнув и обмякши телом, словно свою вину ощутил. — Из простых она была. Ходили мы с батюшкой князя нашего к лютичам-велетам на зажитье. Вот тогда ее и взял. Наложницей, потом женкой младшей. Хороша была баба. Родами померла, — Боярин вздохнул. — А он вот остался, — Кивок на сына, — Лютобор.
— Ошибся ты, боярин, — уронил Дедко. — С именем ошибся. Знал ведь, какая кровь в нем и кого лютым зовут.
— Вот тебя не спросили, ведун! — влез боярич.
— А лучше б спросили, — Дедко глянул исподлобья, вызывая боярича на новую грубость.
Бурый угадал: ведун ищет повод, чтобы уйти.
То ли понял, что помочь не сможет, то ли не хотел помогать.
Одержимый лежал на боку тихо. Глядел желтыми волчьими глазами то на отца, то на Дедку. Не по-человечьи. Так зверь глядит.
— Прав он, — сказал сыну боярин. — Ошибся я. Думал: имя поможет с лютым бороться, а вышло наоборот, — боярин помолчал, потом добавил: — Как понял сие, я сына чужому бога отдал. Христу. Купил жреца его, монахом звавшегося. Велел провести обряд. Монах его крестил его, иное имя дал. Думал я: новым именем сын зваться будет, защитит его распятый бог. Не вышло, вишь.
— Вижу, — согласился Дедко: — От меня чего хочешь?
— Тебя Волчьим Пастырем зовут, — в голос боярина вернулась обычная властность. — Прогони зверя. Или убей.
— Для такого не меня звать надо было, — буркнул Дедко. — Я Пастырь, не Палач. Разумеешь разницу?
— Ты, ведун, или забылся или страх потерял?– Опять влез старший боярич. — Обнахалился?
Дедко ухмыльнулся криво:
— А чего мне бояться, вой? И кого? Я Кромкой хожу, смерть по шерстке глажу. А вот ты боишься. Но не меня. А напрасно.
Одержимый перевернулся на живот. Привстал, насколько позволяли ковы. Теперь он глядел на брата-боярича.
— Я? Боюсь? — Боярич засмеялся. — И чего же?
Но он боялся. Не за себя, за брата. Но Дедку он рассердил. Зря.
Дедко повернулся к боярину:
— Внука хочешь? — спросил он. — Первенца от первенца? — кивнул на старшего боярича.
— К чему ведешь? — снова напрягся боярин.
Допрежь перепалка ведуна и сына его развлекала. Теперь нет.
— К тому, что теперь сие будет стоить виры, — сказал Дедко. — Мне. Сынок твой с мечом лих. А вот другой меч у него теперь… — Ведун продемонстрировал согнутый книзу палец. — И бояричу: — А ты как думал? — И, когда тот схватился за меч: — А рубани давай. Так скопцом и помрешь.
Рука боярича замерла на оружии.
Бурый знал: Дедко победил. Он всегда побеждал, когда в другом жил страх. Этим нутряным страхом ведун мог любого согнуть. И Бурого тому учил.
— Говорили мне, что с тобой трудно, — тяжким басом прогудел боярин. — Не думал, что настолько.
— Со мной просто, — возразил Дедко. — И поговорить можно и пошутить. Если храбрости достанет шутки шутить с Хозяйкой, то и со мной можно.
Боярич перекрестился. Видать, не только младшего крестил боярин, но и старшего.
Боярин покачал лысеющей, под шлем стриженой головой.
— Признаю вину. Откуплю старшего. Виру дам, не скупясь. Стрибог тому свидетель. С младшим что?
— Изгонять не стану, — мотнул гривой Дедко.
Бурый видел: обещание боярина его задобрило. И даже не вира, а то, что боярин его силу признал.
— Изгонять не стану. Затворить могу. Ведом мне знак, коим волчьи оборотцы силу обуздывают. И тот, что в знак сей силу вольет, тоже есть. Только надо ли?