Обосновался родич новгородского соцкого основательно. Крепкий острог на холме над озером, увиден был Бурым издали, поскольку как раз через озеро зимник и пролегал. Вокруг острога — чистые от леса поля. Ближе к стенам — дворы и дома со снежными пухлыми шапками и хвостами дымов над ними. Не княжье место, но боярское, никак не меньше.
Через сельцо проехали к воротам. Те были открыты, но не бесхозны. Рядом отрок в шубе, с копьем и щитом на спине. С посылом поздоровался дружески, на Бурого глянул и спросил:
- А где ведун?
— Он и есть, — ответил посыл.
— Чей-то молод… — скептически проговорил отрок.
Бурый усмехнулся:
— Проверить силу мою желаешь? Тогда выбирай, что тебе дороже: язык иль…
— Не-не-не! — Тут же пошел на попятный вой. — Не желаю! Езжайте по добру!
Бирюч. Высокий, пузатый, большой. Борода рыжая, широкая, а глаза коровьи. Любит жену. Страдает. Страшится худого.
И верно страшится.
Бурый враз понял: сквернавец. Дух мелкий, въедливый и злющий. Рождаются такие от обиды мелкой, но долго вскармливаемой. А могут и колдовством простым. Дедко говорил: такое колдуньи любят. Словят заложного и выпестуют на нем враз целый клубок. И уж тогда беды не оберешься. Так то со сквернавцами управиться легко. Дедко показывал не раз и сам Бурый тоже упражнялся. Пока сквернавец снаружи, прихлопнуть его легче легкого. Не трудней, чем комара раздавить. А в человека проникнуть сквернавец только через кровь способен. Нет крови и он человеку не опасней ночной бабочки. Но сквернавец терпелив. Будет виться близ жертвы, пока случай не подвернется. Ему любая ранка сгодится. Не успеет человек кровь затворить вовремя, просочится сквернавец внутрь и тогда дела плохи. Силой его в теле зацепить не легче, чем кисель ножом. Да и сила нужна особая. Вроде живца. Такая, чтоб сквернавец сам к ней потянулся, вылез и присосался-прилип. Тогда потянуть умело, вываживая нежить, как рыбешку.
Нет, Дедко и впрямь сильный ведун. Чуял, что ему тут никак не справиться. Нет в нем живой силы, только та, что от Морены. На нее сквернавец не поведется. И вытащить его у Дедки не вышло бы. Только болящей пол-ноги отсечь. По-иному не спасти. И это если поспешить А дня через три уже и вовсе никак не спасти будет, потому что сквернавец в теле живом просторно обоснуется и пока живое мертвым не станет, не выйдет. А выйдет он уже не мелким червем, а сильной нежитью. Сильной и опасной. Не червяком — змеем черным. И не надо будет уже ему ждать, пока поранится человек. Это мелкий только через кровь внутрь просочиться может, а превратившийся…
Ну да этому Бурый превратиться не даст.
— Ну что, ведун, что скажешь? Сумеешь помочь?
Смотрят оба: Бирюч и жена. Красивая она у него. И сильная. Не плачет, не стонет, только глаза влажные. Глазищи.
Бурый молчал. Прикидывал, как сказать правильно.
— Ну говори уже! — сердито вскрикнула женщина. — Я умру? Порча это? Огневица?
— Огневицы пока нет, — наконец-то нашелся Бурый. — Не пахнет рана покуда.
Ранка на пятке крохотная. Пятнышко черное. Как ухитрилась пораниться? Не холопка же какая-нибудь. Такие босиком не бегают. Тем более зимой.
— Нет огневицы. Но будет. Если порчу не снять… Не убрать.
— Откуда порча?
Бирюч. Аж рычит от сдерживаемой ярости. Укажи врага — порвет.
Ах вот как! Не один тут сквернавец. Вкруг самого Борича еще три вьются: сероватые, прозрачные еле видимые червячки…
Бурый выбросил руку, ухватил одного (Бирюч отшатнулся), втянул, осушив. Два других тотчас метнулись прочь… Ага, уже! Незримая медвежья лапа взмахнула разок-другой — и истаяла. Вместе с добычей.
— Кто-то на тебя обижен, новгородец, — сказал Бурый. — Не ее это проклятье, твое.
А вот это он зря сказал. Бирюч аж лицом потемнел, глазами захлопал, губы задрожали…
— Себя не вини! — поспешно бросил Бурый. — Врагов у всех в достатке. Иные и ворожбой балуют. Почто оберегов не носишь?
— Ношу, — Бирюч прижал ладонь-лопату к груди.
Ну да, есть там что-то такое… От сглаза отворот, похоже. И тот почти иссяк.
Бурый тем временем проведывал женщину. Увиденное не то, чтобы порадовало, но не самое плохое все же. Сквернавец пока что сидел в ноге. Не выше щиколотки. Если ступню отсечь, жить женщина будет. Но захочет ли? Без ноги. Пусть сами решают.
— Выбор у вас такой, — сказал Бурый. — Я могу порчу эту запереть. В ноге.
— А боль уменьшить сможешь? — быстро спросила женщина.
— Могу вообще унять, — ответил Бурый. — На время. А после ногу придется отсечь. Во посюда, — Бурый обозначил место.
— И она будет жить? — спросил Бирюч. — Точно?
— Будет.
— Отсекай! — потребовал Бирюч, не задумавшись ни на мгновение.
— Погоди, муж мой! — воскликнула женщина. — Ты сказал «выбор», ведун? Что еще?
— Могу попробовать порчу выманить, — пояснил Бурый. — Но получится иль нет, не знаю. Может стать хуже. Порча может выше пойти и тогда одной ступней не отделаешься. А может и вовсе…
— Отсекай! — заявил Бирюч. — Я тебя всякой любить буду, не сомневайся!
— Можно я сама решу, — мягко, но твердо сказала женщина. — И, ведун… Ты сказал, что можешь боль унять?
— Могу, — подтвердил Бурый и полез в суму.