— Да, да! — Бирюч тянул прочь, здоровенный. Бурому за стол пришлось взяться, чтоб устоять.
— Дрянь оберег, — пренебрежительно бросил Бурый. — Никудышный. Тебя не защитил. Каков оберег, такие и эти. Женку твою не защитили и не защитят. Но коли не жаль ее, твоя воля. Я уйду. Но если эти скажут, что из-за меня померла, не верь. Я б ее спас. А они нет. Что? Уйти мне?
Бирюч растерялся. Тянуть перестал. Переводил взгляд с Бурого на волохов и обратно. Искал, за кем правда.
А волохи на него даже не глядели. Только на Бурого.
Младший, кудрявый, статный, розовощекий, опять сунулся вперед, но опять был остановлен. Уже не знаком, а движением посоха, от которого вдруг ощутимо потянуло туманом Кромки.
В следующее мгновение жилистая, с поросшими рыжим волосом узловатыми пальцами волохова десница выбросилась вперед, и серебряная голова уперлась рогами Бурому в горло. Был бы то меч, тут бы Бурому и конец. А так только рожками кожу кольнуло.
Но не все так просто.
Нож у Бурого в сапоге силу из недруга тянет, как кровь попробует. Волохов же посох напротив, не тянет — вливает.
Горло у Бурого словно комом жарким затворило. Ни крикнуть, ни вдохнуть.
Но испугаться он не успел. Потому что сглотнул горячий ком. И тот проскользнул в нутро, расползаясь сначала тем же чужим жаром… Чуждым, но приятным. Словно с мороза сбитню горячего хлебнул.
А потом Бурый перехватил посох и по наитию взял да и поцеловал зубриную голову пониже челки.
И сразу стало хорошо. Жар обратился живой силой, потек во все члены. Будто зелья бодрящего Дедкина глотнул, только шибче. Даже порты спереди встопорщились от избытка силы. Бурый двинул шуйцей и схваченный Бирючем рукав освободился.
— О как, — озадаченно ухнул старший волох и дернул посох к себе.
Бурый мог бы удержать посох, но не стал. Хоть и хотелось.
— Это что ж такое деется, наставник? — пробормотал молодой волох. — Его ж д'
— Выходит не должно, — проворчал старый, глядя на Бурого будто на снесшего яйцо петуха. — Чтоб от серой масти бурый телок народился… Ох! Не люблю такого. Как бы не к лиху.
Бурый напрягся. Дедко предупреждал: никто не должен проведать подлинное имя, пока ученик в силу не войдет.
Но нет, не угадал волох. Просто к слову пришлось.
— Ты, боярин, не трясись, — сказал волох Бирючу. — Не будет от нас вреда женке твоей. Не станем мы с ведуном бодаться. С этим не станем. А ты, ведун, делай, что хотел. А мы поглядим. А то вдруг ты болезной присунуть решишь, — и показал корявым пальцем на вставшие спереди колом порты Бурого.
— А хоть бы и так, — весело (не узнал, не узнал имечко!) отозвался Бурый. — Могу и присунуть. Хоть ей, хоть… — Поглядел на злющего молодого волоха и решил не дразнить. Не до него. Сила просилась наружу, искала, куда войти. И теперь Бурому не составит труда выдрать сквернавца из тиуновой женки. И отвара не надобно.
Бурый повернулся к болящей. Ага. Дышит ровно. Спит. А пакостник-сквернавец уже не расплылся вольготно, а сморщился, затихарился в пяте, силясь быть незаметным.
Ух и посох у волоха! Небось, не одну седмицу силу копил. А теперь все его, Бурого. А нежить, хоть и неразумная, а не заметить не могла. Бурый для нее стал как солнце для филина. Ишь, скукожился мелкой черной точкой в мелкой ранке.
Был бы таким вчера, может и вовсе не разглядел его Бурый. Но теперь все. Теперь то он знает, кого и где искать. Ну, хитрован, поиграем в прятки!
Бурый полез в сапог, вынул ножик, тот, что для силы… Дух в нем забеспокоился, затрепыхался: не нравилась ему сила, Бурым принятая.
— Постой-ка! — подал голос старый волох. — На вот этот!
Бурый отказываться не стал, принял.
Ух ты. Наговор на ноже затейливый, сразу и не распутать. Ясно, что тоже на силу, и что чары на нем поискусней тех. что Дедко на ножик Бурого положил. Двойные чары. Хочешь тяни, хочешь отдавай. Такому Дедко Бурого не учил.
Что интересно: ножик волохов лег в руку как родной, сразу признал. Но тут уж Бурый сам разобрался. Это он ту силу, что в Буром, признал. Ножик сей — посоху волохову младший братишка. Ручка из того же ствола резана.
— Пользуйся, — поощрил старший волох.
«Пользуйся», не «дарю». Значит можно взять и не отдариваться.
Чуялось: есть в этом «пользуйся», подвох. Ну да и ладно. Уж больно ножик хорош. Сам небольшой, в пядь, из железа кованого, в масле каленого, в рукояти — камешек. Кровавик. И вот это славно. А нынешнему случаю и вовсе в струю.
Бурый тянуть не стал, попросту уколол пораженную пяту женки вороненым острием…
И все получилось. Легче легкого.
Сквернавец и трепыхнуться не успел, как его каленым железом через руду-кровь прихватило и втянуло. До сего Бурый думал погань расточить. Но так даже лучше вышло. Сидеть теперь сквернавцу в камне, пока Бурый его судьбу не решит.
Теперь — попроще дело. Бурый достал из сумы пахнущую плесенью мазь, ту, которая от гнили помогает, наложил густо на пяту, сухими листиками подорожными накрыл крест-накрест, в бересту завернул, закрепил.
Гниль, она такая. И без сквернавца сгубить может.
— И что теперь? — дрогнувшим голосом спросил Бирюч.
— Три дня не снимать, — сказал Бурый, зашнуровывая суму.