– Но ведь так не бывает, – возразил Курт мягко. – От смерти и боли никуда не деться – так этот мир устроен. Мы ничего не можем изменить, и, пытаясь удержать наших близких подле себя, все равно не можем противиться тому, что должно случиться, как бы ни старались. Разумеется, мы можем их защитить – от природных бедствий, от людской злобы, от болезней…
– Но не всегда.
– Но не всегда, – согласился Курт. – Увы.
– У вас есть семья, майстер инквизитор?
– Нет, – признал он. – Понимаю, что вы скажете – что мне вас не понять… Но у меня нет семьи, потому что я тоже потерял ее когда-то.
– И никогда не задумывались над тем, что – могли не потерять, что все могло быть, как у других, у тех, кто не терял?
– Другие утратят тоже – когда-нибудь. Это неизбежно. И наверняка у всего есть другая сторона.
– У потерь, бед и смерти?
– Знаете, кем бы я вырос, если бы не смерть родителей, господин фон Люфтенхаймер?.. Я не услышал бы от вас «вы» и «майстер» – в лучшем случае вы не заметили бы меня в толпе, а в худшем – быть может, пнули бы походя сапогом, чтобы не загораживал проход по улице… Но это не самое главное. Главное – множество тех, кому сумел помочь именно «майстер инквизитор Гессе». Они этой помощи не получили бы, потому что меня такого – не было бы. Это другая сторона моих несчастий – благополучие многих.
– Наверное, я недостаточно благочестив для того, чтобы заботиться о счастье сторонних мне людей, – невесело и натянуто улыбнулся фон Люфтенхаймер. – Но вы достаточно долготерпеливы для того, чтобы выслушивать от меня речи, отдающие ересью, и при этом не пускаться в откровенную проповедь; спасибо… Что-то сегодня я утомился, – вздохнул фогт, отерев ладонью глаза. – Наверное, отвык от всей этой суеты. Знаете, есть три возраста у человека. Первый, когда можно гулять всю ночь – и утром по виду этого не скажешь; второй – когда всю ночь гулял, и утром это заметно, а третий – спал, как убитый, а утром такой вид, будто всю ночь гулял… Я, кажется, вошел в крайний возраст – когда такой вид обретается уже вечером. Простите, если я прервал разговор и не дал вам высказать все, что высказать желали, майстер инквизитор, однако я вынужден покинуть это шумное общество; я и в самом деле устал.
Возражать Курт не стал, выразив понимание парой приличествующих фраз; к прочему, иные присутствующие также мало-помалу разбредались по комнатам, явно утомленные кто переездом, кто многодневными возлияниями и бдениями. Вскоре он также удалился – одним из последних, вместе с горсткой припозднившейся молодежи.
Утро пришло в его комнату вместе с юным Георгом фон Люнебургом, в чьи обязанности не входило подбирать за лошадьми, но чьим долгом было принести воды для умывания и вина для придания гостю бодрости. В принятии сего лекарства Курт необходимости не испытывал, однако парня поблагодарил как можно душевнее, путем нескольких кружных вопросов выяснив, что большинство гостей в эти минуты пребывает в состоянии прострации. Посему первый легкий завтрак будет подан каждому в комнату, но к обеду все должны будут собраться в главной зале для поглощения пищи всем сообществом.
Замковые обитатели пробудились уже давно, заполняя мир вокруг голосами и движением; из окна комнаты виделась часть двора, пересекаемого челядью с сосредоточенными серьезными лицами, и угол полупустого сада, безлюдного и тихого, навевающего совершенно не весеннюю тоску. Солнце поднялось над стеной, озаряя внутренний двор рыжим огненным светом, еще холодное по-весеннему, однако на небе не было ни облачка, и день, судя по всему, предстоял жаркий. Заняться с утра было нечем, спать больше не хотелось, разговоров с гостями, судя по полученной информации, сложиться не могло, и Курт еще долго стоял у окна, глядя на людской муравейник по ту его сторону.
Когда в саду мелькнула меж темных стволов человеческая фигура, Эриха фон Эбенхольца он узнал тотчас; еще минуту Курт пребывал в неподвижности, всматриваясь, следя за тем, куда направляется непочтительный отпрыск барона, и, попутно сдернув с табурета лежащую на нем куртку, вышел из комнаты. По коридору он прошел так быстро, как было возможно, не показавшись при этом бегущим, и, выйдя во двор, торопливо свернул вправо, заходя фон Эбенхольцу-младшему во фронт. Обогнув угол сада по дуге, Курт придержал шаг, опустив голову и глядя себе под ноги, и двинулся навстречу отпрыску уже медленно, неспешно и спокойно, остановившись с выражением удивления на лице, когда через минуту Эрих едва не споткнулся о него.
– Господин фон Эбенхольц? – выговорил Курт, остановясь, и тот встал тоже, равнодушно глядя на нежданного встречного. – И вы здесь; я уж полагал, из всех гостей лишь я один в силах самостоятельно перемещаться.
