– Господь с тобой, Фридрих, еще и женщины-то не разошлись!
– Устал, – коротко возразил граф, отвернувшись.
– Нет, так не пойдет, – упрямо выговорил фон Лауфенберг, вновь присев к столу. – Попытаю счастья снова; никто не может выигрывать бесконечно.
– Александер может, – возразил Курт, устанавливая фигуры на своей половине, и тот лишь раздраженно вздохнул, согласно мотнув головой.
Граф сдал партию еще трижды, все более ярясь с каждым проигрышем; неведомо, каковы были его умения в прочее время, но этим вечером стратегическим выкладкам явно мешало немалое количество выпитого. Довольно громкие и не всегда пристойные возгласы привлекли внимание молодежи с дальних столов, прежде переминающейся в сторонке; исполнить рекомендацию Адельхайды и сыграть со всяким присутствующим Курт не смог, однако по ту сторону стола побывало не менее пятнадцати противников, с каждым из которых удалось перемолвиться несколькими словами.
Того, как залу покинули женщины, никто почти не заметил; фон Лауфенберг приступал к игре еще многажды, с каждым разом сдавая партию все скорее и злясь все сильнее, и в конце концов фон Эбенхольц-старший едва не силой оттащил его прочь, вскоре выпроводив также и из залы под надзором двоих челядинцев.
– Граф не любитель проигрывать, – заметил фогт вполголоса, когда присутствующие оставили безуспешные попытки вырвать победу из цепких инквизиторских лап и разбрелись по углам. – Фон Лауфенберг известный гордец; поражение от вас – нестерпимый удар по самолюбию. От откровенных оскорблений вас защищает лишь Знак, а что выслушивает от него барон, не возьмусь и повторить. Столкновению в буквальном смысле препятствует лишь то, что терпение у парня ангельское, и он попросту пропускает мимо ушей все те эпитеты, коими награждает его граф.
– Александера вообще трудно вывести из себя, – согласился Курт. – Однако тот, кто разгромил его дом и убил его женщину, это сделал. И я не позавидую ему, когда они встретятся.
– А вы полагаете – встретятся, майстер инквизитор?
– Несомненно. Даже не полагаю – уверен.
– Снова ваша тайная информация, о которой нельзя говорить?
– Да, – подтвердил Курт с улыбкой. – Снова она.
– И… вы думаете, что он или вы сможете убить стрига?
–
– Да… – вздохнул фон Люфтенхаймер, отвернувшись к темному окну. – Божья воля… А вам известно, в чем она? Быть может, в том, чтобы вам погибнуть. Что тогда?
– Тогда погибну… – мгновение он молча смотрел на отстраненное лицо фогта и, вздохнув, тихо произнес: – Я и сам не особенно благочестив, господин фон Люфтенхаймер, невзирая на должность, каковая, казалось бы, к тому обязывает. До недавних пор при всех моих немалых знаниях о потусторонних вещах и вовсе был в некоторых отношениях скептиком, а во вмешательство благих высших сил в жизнь человеческую не верил, наверное, совершенно.
– И… что-то изменилось?
– Да. Я встретил святого. Серьезно, – подтвердил Курт, когда к нему обратился насмешливый взгляд. – Самого настоящего. Увидел чудо – самое настоящее. Вы ведь, как и все, весь вечер смотрели вот на это, – он чуть приподнял ладонь с четками, – и так же, как все, не спросили, для чего я их ношу… А если бы спросили – я и сам бы не ответил. Молюсь редко; да, увы. Странно для инквизитора, верно? Но это – его четки, того человека. И они со мной всегда.
– Надеетесь на небесное покровительство?
– Не знаю. Быть может. А возможно, ношу просто в память. Как некоторые, бывает, сохраняют какие-то вещи на память о потерянном человеке; вещи или что-то другое… или кого-то. Наша радушная хозяйка сохранила на память не только замок, но и саму жизнь своего (будем честны) покойного супруга. Сохранила – и ни за что не отдаст ни клочка этой жизни другому. Не продаст «любимого жеребца» сгинувшего барона, сколько бы за него ни предложили. Господня ли воля в наших потерях? В наших несчастьях? Не скажу. Не знаю. Я лишь человек.
– Когда я потерял жену, – медленно произнес фон Люфтенхаймер, по-прежнему глядя в темноту за окном, – дочери было пять лет. Она уже была достаточно взрослой, чтобы понять, что происходит – жена долго болела; но недостаточно взрослой, чтобы понять – почему. Она говорила «не умирай, пожалуйста», будучи уверенной в том, что мама исполнит ее просьбу, что – не может, просто не может сделать иначе, ведь без нее будет так плохо… Хелена спрашивала у меня, почему. За что так решено было – что ее мама должна нас оставить. Что она такого сделала, что я такого сделал, чем мы все провинились; если ей будет хорошо там… – фогт неопределенно махнул рукой над головою, – где-то… значит, маме будет хорошо без нее. Значит, маме плохо с ней. Я выслушал столько вопросов – всех тех, что могут задать лишь дети, тех вопросов, каких мы сами себе или другим никогда задавать не станем, потому что ответ будет такой же, как ваш: не знаю. А мы хотим знать. Знать, что все будет как надо, если и мы поступаем правильно. Что мы не будем терять близких. Что не будет смерти и несчастий для тех, кто не заслужил этого.
