– Это обнадеживает, – серьезно заметила она, вновь отвернувшись и глядя на темный двор, и Курт умолк, проглотив заготовленный вопрос, не зная, что должен ответить. – Вы что-то особенно раздосадованы сегодня. Никаких зацепок?
– Александер бросил последний камень, – пояснил он недовольно. – Я, разумеется, рад, что он пришел в себя, однако меня он из себя выводит. Снова засел за шахматы, не видит никого и ничего; я не имею ничего против – в других ситуациях, но…
– Так ему легче думается, – не дослушав, пояснила Адельхайда. – Мне ведь прежде уже довелось с ним поработать, я знаю. Тогда мне это тоже действовало на нервы… Так он размышляет, майстер Гессе. Быть может, проводит какие-то соотношения, ассоциации, параллели; не знаю.
– А у вас – есть какие-нибудь мысли?
– Слишком много, – вздохнула она, подходя ближе, и, коротко обернувшись на освещенный дверной проем за их спинами, понизила голос. – Вот еще одна причина, по которой от вас я ожидаю больше, чем от себя: я всех их знаю. Они – знакомые мне люди вот уже несколько лет, а вы смотрите на них новым, я бы сказала – незамутненным взглядом. Можете услышать в их словах и поведении то, что я сочту чем-то не подозрительным, потому что объяснение этим словам и делам буду видеть вполне обыденное; не потому, что не пожелаю верить в виновность кого-то из них, а – предрассудочно, подсознательно. Будучи, если угодно, ослепленной. До сей поры мне не доводилось работать в среде своих, прежде я входила в общество подозреваемых, как вы, со стороны, составляя мнение о людях с чистого листа. Посему интересоваться моими мыслями, майстер Гессе, я бы не советовала, и брать в расчет мои возможные выводы – тоже, пока хоть какие-то заключения не сделаете вы сами. Вот тогда мы их и сравним.
– А вы не думали о том, что Арвид таки закончил свои дела в Ульме? Действительно
– А вы оптимист, майстер Гессе.
– Оптимизм Александер посоветовал мне выбросить еще в начале этого расследования, и я его рекомендациям последовал.
– Вы всегда так внимательны к советам?
– Когда они разумны, – пожал плечами Курт, и Адельхайда тяжело вздохнула, качнув головой:
– Довольно шаткое определение… Откуда вам знать, какой совет разумен, а какой – чушь?
– Работа такая, – невесело усмехнулся он. – Отличать чушь от благоразумия. У вас, кстати, тоже… Так что скажете?
– Конечно, я об этом думала, – отозвалась она тихо. – Однако у нас есть одно неприятное доказательство того, что Арвид все еще занят чем-то, и будем надеяться – тем самым делом, над которым мы работаем.
– И что же это?
– Александер все еще жив, – пояснила Адельхайда, полуобернувшись к нему на мгновение, и пояснила, услышав в ответ растерянную тишину: – Его слуг и Эрику убить было просто, просто и быстро, и он сделал это походя, в ту же ночь, когда покинул Ульм; вряд ли эта операция заняла больше часу времени. Но Александер остался безнаказанным – с точки зрения Арвида. С его точки зрения, он ничего не потерял – ну, кроме одной смертной женщины. С его точки зрения, их спор не завершен… Будь Арвид свободен от дел, он не стал бы уходить из города вовсе, он остался бы и совершил месть так, как до́лжно, а именно, поскольку птенцов у его обидчика нет, убил бы его самого.
– Такая привязанность… – с недоверием произнес Курт. – Он убивает людей (и это понятно), но он убивает и своих, воспринимая их как пищу, что, как я понял, стрижьим сообществом не почитается за норму, он, прошу прощения, попросту сволочь без крупицы совести; и вот так, с таким упорством мстить за одного из своих выкормышей? Подумаешь, птенец; пойди и сделай другого, хоть десяток.
– Среди стригов, майстер Гессе, встречается не только привязанность, но и самая настоящая дружба, и любовь – на века; припомните женщину, обратившую Александера. Ведь она это сделала от отчаяния, потому что утратила своего возлюбленного.
– Сейчас я расплачусь, – покривился он, и Адельхайда усмехнулась со вздохом:
– Вы так непримиримы… Нет, – оборвала она его еще не высказанный ответ, – я не призываю вас проникаться их страданиями, однако в том, чтобы вникнуть в образ мыслей и жизни тех, против кого боретесь, ничего дурного нет. А вы не можете этого сделать – нет в вас милосердия, майстер Гессе. Не привыкли жалеть.
– Соглашусь, – не стал возражать Курт. – Один из моих кельнских сослуживцев однажды сказал мне это, и он, думаю, прав. Не умею жалеть, согласно его рекомендациям, «даже младенцеубийцу с сотней смертей на совести».
– Александера пожалели.
– Он –
