– И такие есть, – отозвалась Адельхайда. – Есть разные. Образ мыслей стрига во многом зависит от образа мыслей человека, которым он когда-то был, от склада характера… С людскими страстями столько сложностей – вам ли не знать, господин следователь? Отчего, по-вашему, у стригов все должно быть просто? Те же страсти, те же слабости, все то же предательство, ненависть, любовь и благородство. Они убивают людей и, случается, друг друга, подставляют и лгут; а также дружат столетиями и столетиями сохраняют пары, блюдя верность друг другу. Прикрывают друг друга в опасности, даже жертвуют собой ради близких – как тот, кого потеряла обратившая Александера. И – мстят за птенцов, майстер Гессе; да. Да, с таким упорством. Птенец – это как ребенок, которого надо выносить и взлелеять. Он получает в себя часть мастера; и это не просто слова. Мастер чувствует его, где бы он ни находился, почти видит, почти слышит. Это связь, с которой в нашем, человеческом бытии сравнить нечего. Слугой можно сделать кого угодно, но птенец – кандидата на него подбирают долго, по немыслимому множеству критериев, на него тратится невероятное количество душевных сил. И если мастер хочет не просто живучее мясо, которое будет защищать его, если он хочет полноценное продолжение себя самого, – он эти силы тратит с искренностью, с отдачей, он сживается со своим творением, и его смерть для такого мастера – настоящий удар. Настоящая утрата. Словно смерть собственного сына. Для Арвида это, судя по всему, так. И, если бы что-то важное ему не препятствовало, он уже явился бы к Александеру.
– Любопытные наблюдения, – заметил Курт неспешно. – Не поручись за вашу благонадежность Александер, за чью благонадежность ручается отец Бенедикт… Знаете, госпожа фон Рихтхофен, после таких лекций обыкновенно возникает нехорошее чувство. Вы так сострадательны к ним, так хорошо их понимаете… Заподозрить вас, что ли…
– Заподозрите, – пожала плечами Адельхайда. – Подозревать надо всех; я и вас подозреваю – так, на всякий случай.
– Я появился здесь много позже того дня, когда все уже началось, – напомнил Курт, и она отмахнулась:
– Ерунда. Ваше появление могло быть подстроено. Заметьте, приехать в Ульм должны были не вы, а действительно давний знакомый Александера; вы пустились в дорогу вместе, и долгое время подле него были лишь вы, и более никто. И как он умер, когда, от чего – все это нам тоже известно лишь с ваших слов, мы даже не знаем, где тело. Понимаете, к чему я клоню, майстер Гессе?.. На вашей стороне лишь то, что отец Бенедикт души в вас не чает и убежден в вашей беспорочности, а также – ваша репутация, включая то самое кельнское дело, о котором теперь с ужасом сплетничают наши дамы, и из-за которого вы почитаете меня воплощением мирового зла.
– Я такого никогда не говорил.
– И не надо – ваше лицо все сказало. Готова спорить, ваша гордость испытала бы невероятное удовлетворение, если б вы узнали, что я и есть тайный сообщник Арвида среди людей. Вам так по сердцу пришлась эта мысль…
– Неправда, – возразил Курт. – Мне это было бы крайне неприятно. Из этого следовал бы pro minimum один досадный вывод – что мне не везет с женщинами.
– Как-то неожиданно для себя вы это сказали, да? – усмехнулась Адельхайда, когда он запнулся. – Хм. Вот это и называется «неловкая ситуация». В таких обстоятельствах есть два выхода, первый из которых – глупо улыбнуться, сделав вид, что ничего подобного не было сказано, и отступить…
– А я отступать не привык, – отозвался Курт. – Вы сами это сказали.
Адельхайда не ответила, оставшись стоять, как стояла – в шаге чуть в стороне, только смотрела теперь не на темный двор, а на собеседника; зеленых глаз в полумраке было не различить, и выражения этого лица никак было не определить, не понять, насмехается ли она или пытается отшутиться от собственного напряжения…
– Да не все ли равно… – пробормотал он вслух, решительно шагнул вперед и впился в ее губы; Адельхайда пошатнулась, отступив, и Курт, тоже споткнувшись и едва устояв на ногах, вмял ее в стену галереи.
– Эту прическу укладывали почти час, – предупредила она шепотом, с усилием оторвавшись; он мотнул головой:
– А мне наплевать.
– Хорошо, – согласилась Адельхайда в перерыве между двумя поцелуями, – если тебе так хочется, я вернусь в залу растрепанной и пыльной. Гости будут снабжены темой для разговоров еще на год.
– Мы вообще не должны этого делать, – через силу выговорил Курт, и та кивнула:
– Разумеется, не должны. Я еще не дошла до того, чтобы заниматься этим на балконе, на холоде, рискуя, к тому же, попасться на глаза дворне.
– Ты же поняла – я не об этом…
– Сейчас я уйду с галереи, – оборвала Адельхайда, чуть отстранившись. – Через три-пять минут можешь выйти ты, лучше другой дверью. Через полчаса – я жду в своей комнате. Смотри, чтобы тебя не увидели. Не стучать. Заходи и немедленно закрой за собой дверь.
– Слушаюсь, – улыбнулся Курт, по-прежнему не отступая и не разжимая рук, лежащих на ее талии, и Адельхайда демонстративно нахмурилась:
– Идея «на балконе» тебя привлекает больше?
