– Для начала надо определиться, куда, – возразил Курт, аккуратно выдернул из-под нее простыню, и, придирчиво осмотрев, надрезал край и оторвал широкую полосу. – Пройденная половина пути, по крайней мере, уже проверена. Вряд ли он успеет нагнать туда еще такую же толпу народу… К счастью, если наши сведения верны, не осталось в живых по крайней мере его личных людей, а наемники ложатся легко.
– Для начала всем надо прийти в себя, – возразил стриг, поставив кувшин на пол, и, принеся Адельхайде тарелку со стола, забрал у Курта полотняную полосу. – Повернись и подними руки… Наши дальнейшие действия будут зависеть от того, как себя будет чувствовать Адельхайда и не свалишься ли в обморок ты сам.
– Спасибо, – буркнул Курт, подставляясь разными боками и тихо шипя, когда фон Вегерхоф от души затягивал повязку.
– Вы не сможете выйти отсюда.
На фогта все обернулись, разом умолкнув, и тот повторил, не глядя ни на кого:
– Вы не выйдете. Вы разозлили его. Он вас не выпустит.
– Ну и вам свободы тоже не видать, – огрызнулся Курт раздраженно. – В любом случае. Выйдем – молите Бога о том, чтобы угодить на имперский суд, а не на суд Конгрегации. Не выйдем – вам свернет шею хозяин. Или скормит вас вашей же дочери. И поделом.
– Постой, – на мгновение оторвавшись от поглощения засохшей снеди, возразила Адельхайда, понизив голос до шепота, – послушай меня. Оба послушайте; мальчики, здесь что-то не то. Я его знаю. Я его давно знаю, знаю хорошо; это не он.
– В каком смысле? – нахмурился Курт; та кивнула:
– В прямом. Он не может так себя вести. Фон Люфтенхаймер не мог сдать замок и город кучке тварей, пусть бы они не только исцелили дочь, но и воскресили жену. Не мог отдать себя в рабство такому созданию добровольно.
– Люди меняются, – заметил фон Вегерхоф. – Случается – до неузнаваемости.
– Но не так. Александер, ты его не знаешь, как знаю я. Просто поверь: то, что мы видим и слышим – не он. При каких угодно обстоятельствах он не может говорить и думать так, это не его слова, не его воля.
Стриг помедлил, глядя на фогта пристально и долго, и, отвернувшись, неспешно затянул узел на боку Курта. Он повел плечами, глубоко вдохнул, осваиваясь с теснящей ребра повязкой, и, подобрав с пола окровавленную одежду, с трудом протиснулся в рубашку.
– Словом, – подвел итог он, – по твоему мнению, он под полным контролем Арвида? – Адельхайда молча кивнула; Курт вздохнул. – Помнится, я и сам выдвигал подобную версию, однако сейчас не вижу, отчего бы ей не быть ошибочной.
– Это можно проверить, – вновь подал голос стриг, и он обернулся, недоверчиво нахмурясь. – Я не склонен с ходу принимать ничью сторону, однако все может быть. Подумай над тем, что, проведи Адельхайда здесь неделю-другую, заверши Арвид то, что задумал – и она тоже утратила бы значительную часть своей рассудительности. А ведь ее он не намеревался привязывать к своей крови. И этого бы хватило.
– Можно проверить? – повторила Адельхайда, никак не отреагировав на его слова, и, отставив вмиг опустевшую тарелку на пол, осторожно прилегла снова. – Действительно?
– Как? – требовательно спросил Курт. – Заперев его на все те же пару недель и посмотрев, что будет?
– Нет, – коротко отозвался фон Вегерхоф и, отвернувшись, медленно приблизился к фогту; тот стоял поодаль, глядя в стену, смолкнув и упорно не замечая устремленных на него взглядов; стриг вздохнул. – Эберхарт, – окликнул он, и фогт распрямился, демонстративно отвернувшись. – Эберхарт, – повторил фон Вегерхоф настойчиво, – посмотрите-ка на меня.
Еще мгновение фон Люфтенхаймер стоял все так же неподвижно, упрямо поджав губы, и, наконец, медленно поднял глаза к собеседнику.
– Что вам еще надо от меня? – выговорил он страдальчески и внезапно осекся на полуслове, словно примерзнув к месту.
Фон Вегерхоф подступил ближе, не отрывая глаз от окаменевшего взора наместника, и опустил ладонь на его лоб, точно лекарь, желающий узнать, ушел ли жар у пациента; минуту оба они не двигались, сцепившись взглядами и словно бы даже не дыша, ставши похожими на каменное изваяние – памятник Гиппократу во дворе лазарета. Безмолвие и неподвижность тянулись невыносимо долго; наконец, фогт сипло вдохнул, задрожав всем телом, рванулся, пытаясь сбросить с себя прижавшуюся к нему ладонь, и, отшатнувшись, сполз по стене на пол, ошалело хлопая глазами.
– Эберхарт? – тихо позвал фон Вегерхоф, присев перед ним на корточки; фогт вздрогнул, встряхнув головой, точно медведь, которому угодила в ухо пчела, и вскинул взгляд, уставясь на стрига растерянно.
– Господи Иисусе, – пробормотал фон Люфтенхаймер тихо, – что это было…
– Я полагал – вы нам скажете, – заметил Курт осторожно. – Вы, правда, уже много чего наговорили, однако…
– Да-да-да… – поспешно согласился тот, и в голосе фогта проскользнул почти ужас. – Я помню. Хотя, надо признаться, помню слабо; последние месяцы словно попросту ушли куда-то – я будто и не жил. Эта тварь… Я две недели провел запертым, а он поил меня кровью – своей кровью; какая мерзость, если б вы знали…
