В дверь особняка постучали.
Сначала тихо, как бы на пробу, потом громче, еще громче и наконец начали молотить изо всех сил.
Григорий Бужинский спустился по лестнице с канделябром в руке, подошел к дверям и крикнул строгим голосом, каким не раз отгонял местную шпану и бродячих собак:
– А ну проваливайте!
– Открывай, контра! – донесся из-за двери хриплый надорванный голос. – Открывай, прихвостень буржуйский, сей момент, а то мы твою лавочку в щепки разнесем!
– Кто такие? – Григорий все еще старался сохранить в голосе уверенность и непреклонность, но сердце у него ушло в пятки. Он вспомнил страшные истории о ночных обысках и грабежах, которые приносила с рынка кухарка Лукерья.
Времена наступили страшные.
За спиной Григория послышались робкие голоса. Он оглянулся и увидел слуг, толпившихся у подножия лестницы. Их присутствие придало ему смелости.
– У нас имеется охранная грамота от господина комиссара Варшавского! – попробовал Григорий заговорить беду.
– А нам плевать и на твою грамоту, и на твоего варшавского комиссара! – донеслось из-за двери.
– Что ты с ним агитацию разводишь! – прозвучал второй голос, еще гнуснее первого. – Разнести дверь топором, и дело с концом! По закону военного времени…
Раздалось несколько страшных ударов.
Григорий перекрестился.
Никого из господ в доме сейчас не было – старый князь с княгинюшкой Зинаидой Николаевной давно были в Крыму, в тамошнем своем имении, молодой князь Феликс Феликсович тоже куда-то отбыли по важным делам.
С одной стороны, так оно спокойнее – хоть господ не тронут эти изверги, с другой же – вся ответственность за дом и оставшееся в нем добро лежала теперь на нем, на Григории…
На дверь обрушилось еще несколько ударов.
– Спаси и помилуй! – проговорила Лукерья.
В двери образовался узкий пролом, в него влезла страшная волосатая рука с грязными обломанными ногтями, ухватилась за засов. Еще мгновение – и дверь распахнулась, в особняк ворвалась толпа страшных, немыслимых прежде людей.
Дезертиры в прожженных, простреленных шинелях, какие-то вовсе не понятные существа в выворотных полушубках, один – в меховой безрукавке, с голыми руками, с топором. Во главе всей шайки – огромный матрос, перепоясанный пулеметными лентами, с маузером в деревянной кобуре на боку.
Шайка хлынула было вперед, но матрос остановил их властным жестом грязной руки и властным окриком:
– Ша!
– Господи, спаси и помилуй нас грешных! – в ужасе выдохнула Лукерья.
Остальные слуги молча тряслись.
– Где хозяева? – рявкнул матрос, уставившись на Григория черными пылающими глазами.
– Нет никого… – честно ответил тот, пытаясь не встречаться с матросом глазами – слишком страшны были эти глаза. – В отъезде они все…
– К белякам подались! – осклабился матрос. – Ихнее счастье, а то сейчас бы отправили их к Духонину в штаб! А ты, значит, за главного здесь остался?
Голос матроса сделался вкрадчивым, он обшаривал лицо Григория взглядом.
– За главного, – признался Григорий.
– Ну, так и отвечай за главного – где твои хозяева золотишко свое припрятали и прочие ценности-драгоценности!
– Откудова же мне знать? – промямлил Григорий, опустив глаза в пол. Он ссутулился, изображая беспомощного, хилого старика. – Откудова же мне про это знать? Нешто господа нашему брату такие вещи показывают?
Вдруг из-за спины матроса выдвинулся невысокий худой человек в приплюснутом картузе, с торчащим вперед золотым зубом и скользкими, бегающими глазами.
– Ничего, значит, не знаешь, старичок? – процедил этот человек. – Ничего не ведаешь?
– Ничего, ваше благородие! – Григорий ударил себя в грудь кулаком. – Вот те крест, ничего!
Отчего-то при виде этого золотозубого ему стало по-настоящему страшно.
– Ты мне, старичок, брось эти свои заходы! Никакое я тебе не благородие, а такой же, как ты, трудящийся человек. И я тебе, старичок, прямо скажу – или ты сей же час нам покажешь, где твои господа золотишко припрятали, или я у тебя живьем кишки выну и на вон эту каменную маруху намотаю! – золотозубый кивнул на мраморную Юнону, стоящую возле лестницы. – Ты, старичок, имей в виду, сейчас не старый порядок, сейчас я именем трудового народа могу с тобой что угодно сделать. Могу сразу порешить, а могу погодя, после мучений. Так что лучше сразу признавайся.
– Что хочешь делай, ирод, а только я тебе ничего больше не скажу! – отрезал Григорий и выпрямился – на этого золотозубого его игра явно не действовала.
– Ну ладно, старичок, было бы предложено! Ежели ты хочешь принять мучения за господское барахло, так тому и быть, вольному воля, а спасенному рай…
Золотозубый резко и неожиданно ударил Григория в живот. Старый слуга согнулся пополам, хватая ртом воздух. От боли на глазах выступили слезы. Золотозубый ударил еще раз, а когда Григорий упал на пол, несколько раз пнул его мыском сапога. Затем склонился над ним и процедил сквозь зубы:
– Ну, старичок, последний раз тебе говорю – выкладывай, где все схоронено!
Вместо ответа Григорий плюнул в золотозубого. Кровавый сгусток не долетел, шлепнулся на сапог.
Золотозубый скрипнул зубами, подскочил и всем весом обрушился на лежащего старика. Внутри у Григория что-то хрустнуло, глаза его закатились.
– Ну, мастак, Козырь! – подал голос кто-то из дезертиров.
– Да чего в том толку, – возразил другой, – все одно он ничего не узнал. Впустую возился.
– А это мы еще поглядим! – Золотозубый отошел от бесчувственного Григория и подошел к сгрудившимся позади него слугам.
– Ну что, лизоблюды господские, кто еще желает за бар своих пострадать?
Он обвел слуг тяжелым взглядом.
– Перестреляю вас к чертовой матери, все одно от вас никакой пользы! Или лучше так, ногами забью, затопчу, как энтого старика, на вас и пули-то жалко!
Вдруг кухарка Лукерья упала на колени и заверещала:
– Не обижай меня, дяденька, я все тебе скажу!
Григорий, до того не подававший признаков жизни, открыл глаза и внятно, отчетливо проговорил:
– Иуда! Гореть тебе в аду!
Золотозубый подскочил к нему и с размаху ударил сапогом в бок, затем повернулся к Лукерье. Та попятилась и вскрикнула:
– Все расскажу! Только не бей меня, сироту!
– Ты-то, сирота, откуда можешь что-то знать? – недоверчиво проговорил золотозубый. – Непохожа ты на господскую прислугу! Ты небось при кухне хлопотала?
– При кухне, дяденька, при кухне! Кухарка я ихняя!
– А ежели ты при кухне – какой от тебя прок? Что ты знать можешь, кроме капусты?
– А я подсмотрела, дяденька, когда они золото прятали… все как есть подсмотрела…
– Ах ты, какая сметливая! – золотозубый довольно осклабился. – Ну, коли подсмотрела – показывай…
Лукерья закивала, пошла вверх по лестнице. Золотозубый двинулся за ней, за ним потянулась вся шайка.
Пройдя по коридору бельэтажа, Лукерья открыла неприметную дверцу, за которой обнаружилась деревянная лесенка, ведущая на третий этаж.
– Вот тут они все и спрятали!
– Тут? – золотозубый недоверчиво огляделся. – Где это тут? Тут и прятать-то негде!
– А вот в ступеньках и спрятали!
– Вот как! – золотозубый вытащил из кармана финский нож, постучал его рукояткой по одной ступени, по другой. Услышав гулкий пустой звук, подцепил лезвием деревянную плашку, отковырнул. Под доской засверкало, Лукерья от этого блеска даже зажмурилась.
Под вынутой доской грудой лежали браслеты, ожерелья, перстни, серьги, усыпанные бриллиантами, изумрудами, жемчугами, драгоценные эмалевые табакерки и прочее.
– Ох ты, мать твою! – выдохнул кто-то из дезертиров.
Золотозубый простукал другую ступеньку, сковырнул с нее доску – там тоже были навалены сокровища.
Вся шайка метнулась вперед, бандиты отталкивали друг друга, полными горстями хватали драгоценности. Двое уже сцепились из-за особенно красивого ожерелья, полилась кровь.
– Ша! – гаркнул матрос и выстрелил в потолок из маузера. В тесном помещении звук выстрела прозвучал оглушительно.
Шайка затихла, попятившись.
– Ша! Полундра! Малый назад! Никто ничего не хватает! Сейчас мы все соберем и потом честно поделим. Сейчас не старые порядки, как я сказал, так и будет!
Бандиты недовольно ворчали, но у матроса, должно быть, имелись методы убеждения, и все нехотя отступили, побросав в общий мешок свою добычу.
– Погоди, Колодный! – подал голос золотозубый тип, простукивавший остальные ступеньки. – Мне тут одна вещичка нужна. Веер… знаешь, такой, каким буржуйки обмахиваются? Если кто его нашел – пускай мне отдадут.
– Золотой, что ли?
– Да нет, не золотой. Костяной или бумажный.
– А на черта он тебе нужен?
– А тебе не все ли равно?
– Да мне-то, в общем, без разницы. Сейчас не прежние порядки, каждый волен делать что хочет. Только товарищей своих обманывать нельзя, это понятно? – последние слова матрос проговорил, пристально уставившись на приземистого мужичка в рваном полушубке. – Тебе это понятно, Ефим?
– Чего же тут непонятного? – забубнил мужичок, льстиво и хитро поглядывая на матроса. – Товарищев обманывать – это последнее дело, самое последнее…
– Вот именно что последнее! – матрос неожиданно выбросил руку вперед и запустил ее в прореху полушубка.
– Это ты чего, братишечка?! – взвизгнул Ефим и попытался увернуться, но матрос уже вытащил из прорехи золотой нательный крест, усыпанный сверкающими камнями.
– Что же ты, Ефим? – укоризненно проговорил матрос. – Сам только что сказал, что товарищей обманывать – это последнее дело, а сам эту бирюльку припрятал? Какой же ты после этого товарищ?
– Прости меня, братишка! – заныл Ефим, глядя на матроса, как нашкодившая собачонка. – Бес попутал… как увидел я этот крестик – так прямо душа у меня заныла… очень мне захотелось этот крестик заполучить…
– Душа, говоришь, заныла? – прохрипел матрос. – Ну, Ефим, что мне с тобой делать? Сам ты сказал, что обманывать товарищей последнее дело, стало быть, и будет это самым твоим последним делом! Опосля него уже ничего у тебя не будет!
Он выхватил из кобуры огромный маузер, навел его на Ефима, взвел курок.
– Не надо, братишечка! – взвыл Ефим. – Христом Богом прошу, не надо… у меня в деревне детишки, мал мала меньше… и родителев престарелых кормить надо… кто об них кроме меня позаботится… пожалей меня, братишечка…
– Какой я тебе братишка? Генерал Духонин тебе братишка, так что сей же час ты к нему в штаб и отправишься! А насчет детишек и родителей – все ты врешь!
Матрос нажал на спуск, и снова прогремел выстрел.
Во лбу Ефима появился третий глаз – черный, страшный, зияющий.
Ефим открыл рот, словно хотел еще что-то сказать в свое оправдание, но не успел, захрипел, повалился на пол, еще раз дернулся и застыл.
Даже после смерти на его лице осталось хитрое и льстивое выражение.
Матрос обвел мрачным взглядом свою шайку и прохрипел страшным голосом:
– Ну что, никто больше ничего не припрятал? Никто больше в штаб к Духонину не хочет?
Шайка молчала.
Молчали и господские слуги. Молчали в ужасе, не зная, что ждет их, если страшный матрос даже своего сообщника не пожалел.
Только мальчик Кузька, воспитывавшийся при кухне, не выдержал, спросил шепотом у лакея Никифора:
– Дядя Никифор, а что это он все какого-то генерала Духонина поминает?
– Тихо ты… – шикнул на него Никифор. – Молчи, а то как бы чего не вышло…
– Дядя Никифор, ну что за генерал такой?
– Да умолкни, наконец! Этот Духонин… его солдатня на штыки сбросила, вот с тех пор, когда они грозятся кого убить, говорят: пошлем в штаб к Духонину.
Кузька охнул от страха и замолчал.
Золотозубый тип тем временем простукивал остальные ступеньки, но больше никакого тайника не нашел. Матрос прихватил мешок с изъятыми драгоценностями и наконец со всей своей шайкой покинул особняк.
Слуги крестились, переводя дыхание.
Никифор с двумя другими лакеями кое-как заколотил разбитую входную дверь, запер ее на все засовы.
Лукерья, жалостливо и виновато всхлипывая, подошла к лежащему у входа Григорию, опустилась возле него на колени, перекрестила.
Тот вдруг вздохнул и пошевелился.
– Ох! – Лукерья всплеснула руками. – Никак жив Григорий Пантелеймонович! Надо старого Никодима позвать, он ему травки заварит, у него травка особенная есть, глядишь, и оклемается наш голубчик…
