И такой совет не допустит ни своеволия знати, ни самоуправства королевских чиновников, и не разорит налогами своих собственных избирателей, потому что знать и народ будут в нем сидеть бок о бок, а не так, как сейчас, когда одни готовы выцарапать глаза другим. И в таком совете будут все люди королевства, и не будет только иностранцев, которым не известны ни законы, ни обычаи страны, и которые зависят лишь от королевской воли.
Тут Марбод Кукушонок начал читать свое прошение, прошение, которое вчера заново составили и подписали все собравшиеся в замке Ятунов. Обвинитель Ойвен наклонился к советнику Арфарре и растерянно сказал:
— Никогда не предполагал, что Кукушонок способен думать.
Арфарра ответил:
— У него хватило времени подумать в камере. А у вас хватило глупости его выпустить.
Помолчал и добавил:
— Это безумие! Народ всегда стремится к соблюдению закона, а знать к господству над народом, и интересы их нельзя примирить. И король зависит от знати и бессилен, а государь — опирается на народ и побеждает. А знать — знать обманет народ.
Один из сотников охраны снял с плеча колчан с рогатыми стрелами, ободрал королевское оперение, белое с двумя черными отметинами, и сказал:
— Я согласен подчиняться королю, но не ста двадцати лавочникам.
Изломал стрелы и ускакал.
Король благосклонно посмотрел ему вслед, ухмыльнулся и спросил:
— Это чего ж Кукушонок хочет?
Начальник тайной стражи, Хаммар Кобчик, подошел к королю и сказал:
— Он хочет жениться на вашей сестре и стать во главе выборного совета. Глава выборного совета будет издавать указы, а король будет указы подписывать, как секретарь.
— А… Ну-ну, — усмехнулся король.
Марбод Кукушонок читал статью за статьей, пока не начался третий прилив и не прошли часы, благоприятные для совета.
Все пошли варить пищу и трепать языками. Многие считали, что прав Марбод Белый Кречет, потому что обвинителя Ойвена вчера побили, говорят, хворостиной… Другие считали, что прав советник Ванвейлен, потому что в замке Ятунов недаром выпал кровавый снег и два дня не таял.
— Зато, — возражали им, — Марбод Кукушонок женился на горожанке.
Тодди Одноглазый, из бывшей свободной общины Варайорта, покачал головой и сказал:
— Однако, зря Марбод Кречет всех чужеземцев обидел. Вот советники Арфарра или Ванвейлен — разве это плохо? Другое дело пиявки всякие вроде Даттама. А вот у нас соседняя деревня — вот их бы передушить, хуже чужеземцев.
В том, что Марбод Кукушонок не того чужеземца обидел, сходились все.
Марбод Кукушонок подскакал к Даттаму и спросил тихо:
— Ну что? Остается ли ваше предложение в силе?
— Разумеется, — ответил Даттам. — И, конечно, новый король Варнарайна не обязан быть связан этим самым… выборным советом, который он навязывает королю старому.
Никто не слышал этого разговора, однако Бредшо, улучив минуту, спросил у Даттама:
— Что ж? Верите ли вы, что Марбод Белый Кречет добьется, чего хочет?
Даттам сел на старую, раскрошенную ступеньку амфитеатра, поковырял камешки.
— Еще нигде, — ответил он, — и никогда в мире выборные советы не управляли странами… Я видал, как пытались создать новое и небывалое, и видал, чем это кончалось.
Бредшо поглядел и сухо заметил:
— Я заметил, что чудеса время от времени происходят в природе. Почему бы им иногда не случаться в истории?
Даттам засмеялся и ответил для Даттама весьма неожиданно:
— Новое рождается не на торжище или собрании, оно рождается в тишине.
Всю дорогу советник Арфарра ни с кем не говорил, а внимательно читал копию новой хартии. Во дворце Ванвейлен и Арфарра прошли в третий кабинет. Ванвейлен, по привычке сел за низенький столик для игры, развернул перед собой свиток. Арфарра убедился, что они одни, и, против обыкновения, мягко ходя по ковру, спросил:
— Ну, и что вы об этом думаете?
Ванвейлен разглядывал подписи под прошением.
— Я, конечно, не знаю, как ему это удалось, — сказал Ванвейлен. Потому что сеньоры вовсе не глупы, и, не будь города так сильны, никогда бы этих подписей не поставили. Ну и, наверное, все были пьяны и веселы, и знали, что Марбод Белый Кречет владеет приемом, «орел взлетает на небеса» и «ящерица ловит муху», и меч его — как молния, и дыхание его коня как туман над полями… Вы сами говорили мне, что лучший полководец тот, кто выиграл войну, не начав. И вы этого добились, ибо даже знать готова помогать вам в укреплении народовластия.
Советник сел в кресло и стал оглядывать стены. Третий кабинет был его любимый: гобелены, синие с золотом; золотое зеркало у потайных дверей, и рисунок на гобеленах подчинялся не законам живописи, а законам повествования: художник рисовал зверей не так, как они есть, а так, как ему было важно — кое-где прорисовал скелет, а кое-где не нарисовал хвоста, а глаза и усы, как самые важные части, изобразил во всех местах тела по много раз.
Советник Арфарра поглядел на Ванвейлена и спросил:
— Какого — народовластия?
