Вопрос был вполне уместный. Отчет о последнем случае народовластия, приключившемся в городе Мульше две недели назад, лежал у Ванвейлена на рабочем столе и заканчивался так: «И как только они показывались, народ схватывал их и без жалости убивал, так что многие погибли по наговору соседей и еще больше — из-за денег, данных в долг».
— Такого, — сказал Ванвейлен, — при котором то, что касается общего блага, решается общим волеизъявлением, как и велит закон, при котором города сами избирают своих представителей, как предлагает Кукушонок, и при котором люди не опасаются утратить имущество и преумножают его ремеслом и торговлей, что вы и поощряете.
— Я, естественно, поощрял торговлю, — сказал Арфарра, ибо нет ничего, что бы так разрушало существующий строй. И я поощрял города, ибо они противники знати…
Ванвейлен побледнел и сказал просто:
— Я думал, вы стремитесь к народовластию.
Арфарра усмехнулся:
— Знаю, что вы так думали. Да, — продолжал Арфарра, — народовластие неплохая форма правления для маленького города. Там оно способствует по крайней мере тому, чтобы каждый был обеспечен куском хлеба, каждый гражданин, то есть. Без поддержки сверху век его, однако, короток и там. Возьмите Кадум. Как он попал под власть графов? Люди дрались храбро, но злой рок преследовал кадумских военачальников, рок под названием народное собрание: и не было ни одного, который не был бы устранен после выигранной битвы и не казнен после проигранной. В таких городах много выдающихся людей, и все они — изгнанники.
Лицо Ванвейлена, вероятно, было ужасно в эту минуту. Арфарра заметил все и понял как подтверждение своих старых догадок.
— Да-да, — сказал он, — вот и с вами произошла подобная история, хоть вы и стесняетесь о ней говорить. Это делает вам честь, что вы, несмотря на изгнание, не отказываетесь от приверженности строю родного города… Но поверьте, — ваш политический опыт ничтожен из-за молодости ваших городов. История здешнего материка насчитывает тысячелетия, — и в ней еще не было примера народовластия в рамках большой страны. Так что выбор может идти лишь между страной, где царит закон и государь, и страной, где власть государя ограничена беззаконием.
«Да он надеется меня переубедить», — вдруг понял Ванвейлен смысл разговора.
— К тому же, — продолжал Арфарра, — и при демократии в городе, существует как бы два государства, бедных и богатых, и интересы их противоположны.
И только там, где властвует государь и закон, нет ни нищих, склонных к бунтам, ни богачей, склонных к своеволию.
Закон может быть нарушен, но нет такого закона, в котором написано, что народ должен быть угнетен, чиновники — продажны, государи несправедливы, и люди — алчны. А когда государство рассыпается, должности, правосудие и имущество становятся частной собственностью, и тот, кто владеет людьми и правосудием, становится сеньором, а тот, кто владеет землей и деньгами, становится богачом. И то, что в избытке у одного, будь то свобода или деньги, увы, всегда отнято у другого.
— О боже мой, — сказал Ванвейлен. — А что же отнимает тот, кто, имея избыток денег, ставит на эти деньги новый цех и производит ткани, которые бы иначе не были произведены?
— Он отнимает добродетель у общества, — ответил Арфарра. — Цехи производят количество тканей, предусмотренное законом. А то, что производит этот частный предприниматель — он производит сверх необходимого, для разврата и роскоши.
— Но ведь в империи есть частные предприниматели, — сказал Ванвейлен.
— В империи, — сказал Арфарра, — есть и убийцы, и воры, и больные… Если вы возьмете статистические данные, то вы узнаете, сколько в таком-то году в такой-то провинции умерло людей от чахотки… Это, однако, не означает, что чахотка — нормальное состояние человеческого организма…
— Но ведь государственный цех неэффективен! — сказал Ванвейлен. Государство не заинтересовано в прибыли!
— Разумеется, — ответил Арфарра. — Государство заинтересовано в человеке, а не в прибыли. Люди в государственных цехах работают восемь часов, и чиновникам нет нужды увеличивать этот срок. А в черных цехах, Арфарра выпрямился, — в черных цехах при конце прошлой династии работали по восемнадцать часов в сутки, а получали меньше, чем в цехах государственных. Богачи брали на откуп целые провинции и растирали людей, как в молотилке, землевладельцы получали право творить суд и творили расправы, а люди, нанятые, чтобы защищать справедливость, соперничали в корыстолюбии и лжи. И это не могло кончиться ничем другим, как бунтами и вторжениями.
— Так, — сказал Ванвейлен, поднимаясь. — Вас вышвырнули из той страны, так тряпку, собрали тряпкой грязь и вышвырнули, а вы…
И прибавил слова, которые всем семерым потом вышли боком:
— В моей стране, во всяком случае, у богатых и бедных есть общие интересы…
Ванвейлен, вскочив, опрокинул столик: костяные фигурки полетели на пол вместе с бумагами, и туда же — песочные часы-перевертыш. Какого черта Арфарра всегда держит при себе это старье? Ах, да, почтенье к традициям, и удобно для «ста полей». Ванвейлен наклонился было собрать бумаги.
