Королевские стражники расступились перед ним у камня. Кукушонок выпрямился и улыбнулся. Одет он был почти как вчера: белый боевой кафтан, сверху панцирь с серебряной насечкой и белый плащ, шитый облаками и листьями. На руках у Кукушонка были белые боевые перчатки из телячьей кожи, схваченные в запястье застежкой из оникса. Солнце только-только вставало, камень от росы был мокрый и блестящий. За ночь он вырос много выше Кукушонка. Глина у камня была разворочена, зеленоватая глина с белыми прожилками. Зелень на деревьях была молодой и свежей, а вот траву в лощине всю истоптали.
Кукушонок поднял руки и взялся за золотую рукоять. Тут, однако, он почувствовал, что держит словно раскаленный прут. Закусил губу и увидел, что перчатки из телячьей кожи плавятся и капают вниз, и кровь — капает, а огня никакого нет. «Это морок, — подумал Кукушонок. — Это Арфарра напускает морок и показывает то, чего нет, чтобы я отдернул руки, и у жареных быков от смеха полопались уздечки». Тут Кукушонок посмотрел на золотое кольцо, которое ему дал позавчера Клайд Ванвейлен, и увидел, что оно совершенно цело. И он припомнил, как глядел Ванвейлен на его руки, и подумал: «Арфарра и советник Ванвейлен знали, что я не опущу рук». И тогда Кукушонок разжал руки, встряхнулся так, чтоб ровнее легли пластины на панцире, спрятал руки под плащом и спокойно пошел к своей свите. Это было очень важно — дойти спокойно, а не упасть, будто пораженный небесным проклятьем.
Кукушонок дошел до кизилового куста, под которым стояли Даттам с братом, вынул руки из-под плаща и упал на землю. Даттам взглянул и увидел, что перчатки и ладони проедены насквозь, словно их сунули в чан с кислотой, и золотое кольцо сидит чуть не на кости. «Ненормальный, подумал Даттам, — мог же сразу отдернуть. Тонуть будет, по-собачьи не поплывет.»
Лицо Кукушонка было совершенно белым, с пальцев текла кровь. Бросились промывать руки, — было, однако, ясно, что Кукушонку теперь долго не взяться и за обычный меч.
А король соскочил с коня, бросил плащ на руки пажу, подошел к камню и взялся за меч. И тут же меч вышел из скалы с громким криком, как дитя из утробы матери, и король взмахнул им в воздухе.
Все признали первородный меч, и многие потом рассказывали, что от этого меча руки короля стали по локоть в золоте, а во лбу загорелась белая звезда.
Тут, однако, Киссур Ятун, рассердившись за брата, вытащил меч и закричал:
— Эй! Пристало ли свободным людям бояться проделок чужеземных колдунов?
Мало кто видел, что случилось с Марбодом; многие из тех, кто стоял в его свите, устыдились, что они пугаются пустого надувательства, а в свите короля тоже обнажили мечи и уперли в землю луки.
Одни стали кричать, что свободные люди не потерпят над собой произвола знати, а другие — что свободные люди не потерпят королевского произвола.
Надобно сказать, что Арфарра накануне гадал на черепахе и сказал королю: «Кукушонок думает, если рот полон крови, — это еще не повод плеваться. Завтра за свою гордость он останется без рук». И когда король увидел, что Кукушонок спокойно отошел от меча, он рассердился на Арфарру за неудачное гадание и понял, что богам по душе гордость рыцарей.
Тогда король поднялся на возвышение и стал жаловаться на раздор, царящий в стране.
— Я вижу, — сказал король, — что одни здесь держат сторону Белых Кречетов, а другие — сторону советника Арфарры. И ругаются между собой, будто наши предки созывали весенний совет затем, чтобы обсуждать на нам дела государства. Между тем наши предки созывали весенний совет с тем, чтобы решить, с какой страной воевать летом!
Всем известно, — продолжал король, что кто владеет яшмовым мечом, тот владеет страной Великого Света. И сегодня я объявляю ей войну, как и полагается на Весеннем Совете, и отныне все должны повиноваться королю. Меня упрекали в том, что я скуп на деньги и лены, — я раздам моим воинам земли от одного океана до другого… А чтобы прекратить ваш раздор, я называю Марбода Белого Кречета полководцем левой руки, а Арфарру-советника — полководцем правой руки.
Тут король стал заведенным порядком объявлять войну.
Даттам подошел к Кукушонку. Тот сидел под деревом. Лицо его было белее яичной скорлупы, нижняя губа прокушена. Лекарь бинтовал левую руку.
Белый Эльсил лежал в ногах у него и плакал.
— Что же, — спросил Даттам Кукушонка, — будете сражаться бок о бок с Арфаррой?
Кукушонок оглянулся: его люди, те, кто поближе, стояли тихо, а дальние начинали плясать со щитом.
— А я буду сражаться вообще? — спросил Кукушонок лекаря.
— Да, — ответил тот. — Вы вовремя выпустили меч.
— Ну, — сказал Кукушонок, — если я смогу драться, — я буду драться с Арфаррой. И если не смогу — все равно буду.
А под старой яблоней Арфарра-советник схватил короля за руку и сказал:
— Вы лгали мне!
— Вовсе нет, — ответил король. — Но я не мог ничего сделать! У меня был выбор: либо они будут драться друг с другом, либо с империей.
Помолчал и добавил:
— Вы поведете мои войска, и я швырну к вашим ногам голову экзарха Варнарайна, и управлять страной Великого Света будут такие, как вы.
