Я вчера волновалась меньше — ехала для выполнения человеческого и державного долга. А сегодня отчего-то сильно переживаю. Сердце бьется. Может, оттого что предчувствую: вероятно, нынче я в последний раз увижу Бецкого? Не потянет ли он меня за собой в могилу? Нет, Иван Иванович — человек не роковой, глаз его не тяжелый. Жалкий, исхудавший старик — я же видела. И бояться его не след. Раз на похороны решила не ехать, так хотя бы так побуду с ним накануне смертного часа. Главное, что никто не узнает. Или тайное всегда делается явным? Только кто расскажет? В Королеве уверена, как в себе самой, а возница нем.
Де Рибасы тоже будут молчать. Разве кто из слуг? Надо наказать Насте, чтобы сделала им внушение. Коль распустят язык — могут оказаться в местах не столь отдаленных. За распространение ложных слухов о ее величестве.
Вот ужо и Фонтанка. Кажется, доехали. А дождя-то нет. Зря Протасова беспокоилась. Не успеем вымокнуть.
Чуть ли не в дверях их встречала мадам Де Рибас с заплаканными глазами.
— Что, Bibi?
— Очень худо, матушка-императрица. Счет уже идет на минуты.
— Он в беспамятстве?
— В основном.
— Надо поспешать.
Сбросив плащ на руки Протасовой, устремилась вслед за Анастасией. В спальне генерала был такой же гнетущий полумрак. Пахло какими-то лекарствами и как будто бы уже тленом. Бецкий с желтым, безжизненным лицом, с резкими от свечки чертами, утопал в подушках и, пожалуй, спал. Государыня села рядом в кресло. Тихо проговорила:
— Спите, Иван Иваныч?
Умирающий не пошевелился.
— Господи, неужто? — обернулась она к сопровождавшим ее дамам. — Дайте зеркало!
Побежали, принесли — в золоченой оправе с ручкой, атрибут будуара. И приблизили к носу и губам старика. Зеркало слегка запотело.
— Дышит!
— Слава Богу, дышит!
Облегченно перекрестились.
Самодержица распорядилась негромко:
— Можете идти. Я хочу побыть с ним одна.
Поклонившись, обе удалились, затворив за собою двери.
Наступила полная, гробовая тишина. Приглядевшись, Екатерина увидела: в вырезе рубашки Бецкого бьется жилка. Значит, был еще действительно жив.
Помню, он явился разгневанный:
— Что вы делаете, мадам? Как ни относиться к Петру Федоровичу, он есть император российский.
— Коронации его еще не было.
— Не имеет значения. Перестанет быть императором, только если сам подпишет акт отречения.
— Вот и убедите его.
— Я? Но он меня может не послушать.
— Убедите, как сможете. Коль подпишет акт, беспрепятственно выедет в Голштинию. А иначе никто здесь не поручится за его безопасность.
Бецкий поразился:
— Вы способны на физическое устранение мужа?!
— Я-то нет, но кругом меня слишком уж горячие головы…
— Вы обязаны их остановить.
— Я? Кому-то что-то обязана? Ne vous oubliez pas, monsieur Betzky![55]
— Извините, ваше величество. Но мой долг был предупредить. И мой долг — находиться рядом с императором.
— Значит, не поможете мне?
— Я попробую убедить его отречься. Это максимум, что в моих силах.
— Ина том спасибо.
Император отрекся… Я назначила Бецкого личным секретарем…
Генерал закашлялся и открыл глаза. Пожевав губами, еле слышно спросил:
— Кто здесь?
— Я, Екатерина.
— Катя… — улыбнувшись, обмяк. — А какое нынче число?
— Тридцать первое августа на исходе.
— Значит, завтра осень?
— Получается, так.
