Век Екатерины полностью

Он любил сестру по отцу — Анастасию Трубецкую. Та по первому браку была Кантемир (замужем за князем Дмитрием Кантемиром), по второму — ландграфиня Гессен-Гомбургская (за наследным принцем, фельдмаршалом Людвигом Бруно). Но пережила обоих супругов. Два ее сына умерли младенцами, только дочка Екатерина Кантемир выросла в прелестную барышню, поражавшую всех не только красотой, но и эрудицией. Бецкий обожал единственную племянницу, показал ей Европу, и она подружилась с Bibi, Настей (кстати, думаю, что Иван Иванович дал ей имя Анастасия в честь своей сестры…) К сожалению, век Кати Кантемир оказался недолог: умерла от чахотки сорока лет от роду. Не оставив наследников… Словом, из родичей у Ивана Ивановича есть одна Bibi. Ну, и, может, я… Если приглядеться, мы с ней очень похожи. Тот же тип лица. Но ведь это бывает чистым совпадением?..

Бецкий открыл глаза и довольно внятно сказал:

— Я хочу на горшок.

Государыня крикнула:

— Эй, сюда. Где вы там? — А потом, когда прибежали, распорядилась.

Кликнули лакея, помогавшего барину в этих делах. Тот поднял генерала на руки, как пушинку, перенес за ширму, установленную сбоку от ложа. И Екатерина услышала, как звенит в большом металлическом горшке тоненькая струйка. Вскоре крепостной вынес господина в ночной рубашке из-за ширмы и хотел уложить обратно в постель. Вдруг больной вздрогнул и осел, голова свесилась назад, как у битой птицы. Из раскрытого рта вывалился язык.

— Господи! Господи! — вскрикнула царица, бросившись к нему. — Что ты, Иван Иваныч? Ну, очнись, очнись!

Бецкий не отвечал. Шея была еще теплая, но заметная прежде жилка возле ключицы уже не билась.

— Слышишь меня, очнись! — продолжала теребить его государыня. — Ну, очнись, пожалуйста!

Странный хрип прозвучал у старика глубоко в груди.

— Жив, курилка! — обрадовалась она.

Но лакей только покачал головой:

— Не, преставился, ваше императорское величество. То душа его выходила из тела.

Он устроил барина на кровати и укрыл ноги простыней. Ловко вправил язык. А Екатерина смежила Бецкому веки. Села и расплакалась. Тихо, не навзрыд. Только тут почувствовав со всей остротой свое одиночество. Кто опустит ей веки? И когда? Неужели скоро?

Прибежали Bibi, Осип Де Рибас и Протасова. Начали кудахтать, креститься. Самодержица попросила:

— Дайте мне платок. Свой испачкала его кровью.

А потом обнялась с Анастасией, и они заплакали вместе. Может, две сестры?..

Вице-адмиралу передали два медных пятака, он их положил на веки покойному. И пробормотал что-то по-испански — видно, из молитвы.

Долго стояли молча. Свечка догорала в подсвечнике. Тикали часы где-то через комнату.

Наконец, они пробили два раза.

— Неужели два? — спохватилась императрица. — Надо ехать.

— Два часа осени, — вдруг сказал по-русски Де Рибас.

А его жена продолжила элегически:

— Да, Иван Иваныч ушел, и как раз лето кончилось. Лето нашей жизни…

Молча обнялась с Екатериной и Королевой. Вице-адмирал поцеловал гостьям руки. Проводил до дверей. И спросил по-французски:

— Ждать ли ваше величество на похоронах?

Та ответила, сидя уже в коляске:

— Нет, не думаю. Впрочем, посмотрю. Но в любом случае говорить о моих ночных визитах в ваш дом никому не следует.

— Понимаю. И повинуюсь.

Вот и всё, отмучился. И его душе стало и легко, и безоблачно. Царствие тебе небесное, отче… Я подумала «отче»? Вот ведь — ненароком… Может, правда? Неужели? Это теперь не важно. Он и сам не знал точно. Главное, что гордился мною. Не всегда, конечно, иногда ругал… По-отечески… Ну, так кто дочек не ругает?.. В основном гордился. Неу каждого дочка — императрица! Или, скажем, не дочка, а падчерица. Тут уж ошибки быть не может. Спи спокойно, любезный Иван Иваныч. Я тебя никогда не забуду.