Об ударе, постигшем Екатерину II, Воронихин узнал на Черной речке и, взволнованный, поскакал к Строганову во дворец на Мойку. Не застал дома: слуги говорили, что барон со вчерашнего вечера пребывает в Зимнем и туда же из Гатчины прискакал наследник, и его дети, и надежды на выздоровление мало, и в церквях идут молебны о спасении государыни. Появившись у себя в комнате, он столкнулся с матерью, сухонькой старушкой в платке, смуглое лицо все в морщинках; женщина крестилась и причитала: «Господи, помилуй! Господи, помилуй!», а потом спросила с перепуганными глазами:
— Господи, Андрюшенька, что же станет с нами теперь со всеми?
Сын присел на стул, положил на стол шляпу:
— Ты чего всполошилась-то? Как жила, так и будешь жить.
— Мы-то ладно, мы люди незаметные. А не выйдет ли чего нехорошего с Александром Сергеевичем, нашим барином? Новая-то метла по-новому метет.
— Нет, не думаю. Ведь его высочество Павел Петрович дружат с ними. Оба они масоны.
— Кто такие?
— А, неважно, долго объяснять. Главное, что дружат.
— Ну, давал бы Бог. — И она осеняла себя крестом. — Коли с его сиятельством ничего не случится, то и мы не пропадем тож.
Умерла императрица 6 ноября, и усталый Строганов возвратился в дом к вечеру того же дня. Проходя к себе в покои, он заметил выходящим из библиотеки Воронихина, сделал знак рукой, чтобы тот приблизился, и увлек к себе в кабинет. В кресло усадил, предложил лафиту.
— Выпьем на помин души ея величества. Знаю, что не пьешь, но нельзя не выпить, больно повод веский. А один я выпивать не умею, это Колька Новосильцев квасит в одиночку, а меня так с души воротит.
— Благодарен за честь. Отказаться грех.
Выпили не чокаясь. И еще по одной. Помолчали, подумали о бренности бытия, а потом барон вновь заговорил:
— Да, мон шер Андре, все мы, к сожалению, смертны. Будет и наш черед когда-нибудь… Но пока что живы, и жизнь, слава Господу, продолжается. Надо думать о грядущем… Я имел долгую беседу с его императорским величеством Павлом Петровичем… Он как сын, конечно, скорбит о невосполнимой утрате, но как новый государь полон далеко идущих планов. Хочет перетрясти всю Россию, вывести из спячки, ознаменовать собственное правление свежими идеями. Я дерзнул и покорнейше попросил его смилостивиться над Попо. Знаешь, обещал. Мол, минуют скорбные церемонии, траурные дни, и, когда придет время его коронации, не забудет облагодетельствовать своего тезку. Мол, Отечеству нужны молодые умы, преданные люди. И Попо как раз может пригодиться…
— Это добрая весть! — живо согласился Андрей.
— Тоже так считаю. И давай по рюмочке за здоровье нового царя. Кстати, все цари чают увековечить себя возведением храмов и дворцов. Понимаешь, о чем я? Вовремя подскажем, дельно посоветуем — тут, глядишь, и твое зодчество найдет применение…
— И мечтать не смею.
— А ты смей. Я, Попо, Новосильцев, Гриша Строганов, ты — будем держаться вместе. Мы одна большая семья — говоря по-аглицки, клан. Вместе станем силой.
И на этот раз, улыбнувшись друг другу, звонко чокнулись наполненными рюмками.
27 июля (или 9 термидора, по республиканскому календарю) 1794 года пробил час самого Робеспьера.
Ярые противники якобинцев при поддержке Национальной гвардии захватили правящую верхушку республики и арестовали. Смертный приговор обжалованию не подлежал. Головы Сен-Жюста, Робеспьера и еще сотни их сторонников, отсеченные гильотиной, угодили в корзины, установленные под эшафотом. Революция кончилась. Монтаньяры были повержены. И фактически во главе правительства встал Баррас — дворянин, быстро разбогатевший на спекуляциях и финансовых махинациях.
Нет, последние монтаньяры-якобинцы, в том числе и Ромм, попытались сопротивляться. Дважды в 1795 году поднимали они Париж, но Баррас во главе Конвента подавлял недовольство бестрепетной рукой. Ромма с друзьями в результате схватили, бросили в узилище и 17 июня зачитали им смертный приговор. Но, по правилам, каждого спросили о его последнем желании; Мсье Шарль ответил: «Я прошу свидания со своей женой».
Да, они с Шолен заключили брак в парижской мэрии накануне его ареста: дама сообщила сожителю, что беременна, и как честный человек он не захотел плодить незаконнорожденных детей.
В тот же день, 17 июня, женщина явилась в тюрьму. Офицер, командир охранников, лично препроводил ее в комнатку для переговоров и велел подождать. Вскоре привели бывшего наставника молодого барона Строганова. Он был в одной сорочке, как-то неряшливо заправленной в заляпанные жирными пятнами штаны, похудевший, растрепанный, с фиолетовыми мешками у глаз. И казалось, что ему не сорок пять, а все семьдесят.
Молча взял ее за руки, заглянул в глаза. Грустно произнес:
— Извини, Мадлен.
— О, за что, Шарль, любимый? Я была так счастлива рядом с тобою. Я, простая шляпница, рядом с великим человеком. И благодарю Господа за такое счастье. — У нее по щекам покатились слезы.
— Видишь, ты плачешь, — отозвался он. — А счастливые люди не должны плакать.
— Люди плачут от счастья тоже, — всхлипнула она.
