Строганов-старший опасался, что его величество Александр Павлович запретит возведение храма Воронихина, говоря о дороговизне, или пересмотрит проект, предпочтет предложение Камерона. Тут пришлось употребить все свое влияние при дворе, действовать через вдовствующую императрицу Марию Федоровну, почитавшую Александра Сергеевича своим другом (в письмах к нему неизменно обращалась или mon bon ami, или mon bon vieillard[79]). Получилось. Новый государь возражать не стал. Более того, сам с женой и матерью поприсутствовал на закладке Казанского собора 27 марта 1801 года. Произнес приветственные слова. И пожал руку не только Строгановым отцу и сыну, но и Воронихину. Правда, попросил провести работы быстрее, не растягивать на десятилетие, не просить каждый год дополнительных денег, потому как казна и так полупуста, есть задачи и поважнее. Строганов-старший обещал. Даже пошутил: «Быстрая стройка и в моих интересах — годы мои преклонные, шестьдесят восемь, а хочу дожить до волнующего часа освящения храма».
Лето 1801 года ознаменовалось для Воронихина, кроме начала осуществления своего грандиозного замысла (он руководил строительством лично) новым поворотом в частной жизни — в Петербург наконец-то приехала Мэри Лонг. К сожалению, улучшение состояния ее отца было кратким, и второй удар уложил его в постель окончательно; бедный пастор, онемевший и обездвиженный, превозмочь болезнь уже не сумел. Дочь, осиротев, продала их домик (девушку на Родине больше ничего не держало) и решила навсегда уехать в Россию, раз единственным близким, дорогим человеком сделался ей Андрей. Их переписка длилась бесперебойно все это время, стала доверительной еще больше, и они теперь не хотели жить друг без друга.
Зодчий ждал появления невесты каждый день, каждую минуту, волновался, как пройдет ее путешествие по морю, как пройдет их встреча на суше, и не передумает ли она, и не передумает ли он, вдруг они изменились настолько, что симпатия и любовь мигом испарятся? Он смотрел на себя в зеркало: нет, как будто бы все такой же, не постаревший, 42-летний, крепкий, жилистый, только на висках появилось несколько седых волосков, чуть заметных, — ну и ничего; седина только украшает мужчину.
В день приезда Мэри матушка нагладила ему панталоны, он начистил сам себе туфли, надушился, набриолинил волосы (парики у мужчин отошли в прошлое вместе с галантным веком), вывязал затейливо галстук. Матушка перекрестила его на дорожку, повздыхала нежно:
— Дай-то Бог, Андрюшенька, все у вас получится как нельзя лучше. Хоть и англичанка, а порядочная барышня, по твоим рассказам. Ты плохую не полюбил бы. Ну а мне радость-то была бы — внуков своих понянчить. Заждалась ужо.
Прискакал в коляске на пристань, ждал прибытия английского корабля торгового флота, вглядывался в морскую гладь, нервно ходил по берегу и обмахивался шляпой (лето, жарко). Каждый раз, завидев очередной парусник, оживлялся, улыбался, но когда различал не британский флаг на мачте, сразу поникал и впадал в уныние. Начинало смеркаться. Воронихин уже хотел было возвращаться домой несолоно хлебавши, как услышал удары портового колокола и выкрики:
— «Темпест», «Темнеет» прибывает!
«Темпестом» называлось то торговое судно, на котором и должна была путешествовать мисс Лонг. Сердце у Андрея забилось бешено. Наконец-то! Дождался! Как она? Хорошо ли доехала? Как пройдет их встреча?
Медленная швартовка показалась вечностью. Сбросили мостки. Появились первые пассажиры с вещами. Вот! Она, она! Шляпка, зонтик. Разглядела его среди встречающих, помахала ему ладошкой в перчатке. Воронихин бросился ей навстречу, подхватил поклажу. Заглянул в лицо.
— Здравствуй, Мэри.
— Здравствуй, Эндрю.
Трижды поцеловались по-православному. Рассмеялись весело.
Да она похорошела, ей-Богу! Худощавость сменилась легкой упитанностью. Щечки округлились. Бедра попышнели, придавая изящество, женственность. Нет, определенно, он не разочарован, а, скорее, наоборот. Милая 30-летняя барышня. И душе приятно, и не стыдно показаться на людях с нею.
А британка произнесла с улыбкой:
— Ты такой сделался солидный джентльмен.
— Постарел?
— Что ты, что ты! Возмужал. Очень тебе идет.
— Сэнк’ю вэри мач. Стало быть, поладим.
На коляске проводил ее до квартиры Камерона, где она собиралась снова поселиться, вплоть до их бракосочетания. По дороге говорили немного, больше смотрели друг на друга, улыбались и держались, как дети, за руки. У дверей на прощанье поцеловала его в щечку. И произнесла с чувством:
— Как я рада встрече с тобою, Эндрю.
— Да, я тоже счастлив безмерно, Мэри.
— Жду тебя с утра завтра.
— Да, поедем, познакомлю тебя с маменькой.
— Как ты думаешь, я ей понравлюсь?
— Ты не можешь не понравиться, дорогая.
