— А свекровь упрекает невестку, что никак не обрадует ея внуком, — замечал Василий Семенович. — Мне мой брат рассказывал…
— Господи, о чем вы толкуете? — упрекала родичей Лизавета. — Все эти дворцовые сплетни только горечь оставляют на сердце. Пусть цари сами разбираются в своем доме. Я так рада жить в Москве, в стороне от этих интриг.
— Ты от них уехала, а они к тебе приехали нынче, — отозвался Апраксин. — Нам от них никуда не деться, душенька.
— Это-то меня и тревожит.
Вскоре генерал начал собираться обратно в Пречистенский дворец: вечером намечались карты у императрицы, и его пригласили также. Обещал заглядывать в дом к Васильчиковым каждый Божий день, про себя подумав, что, возможно, и ночь…
В первое время так и выходило.
Но уже где-то по весне государыня с глазу на глаз сообщила нашему военному:
— Разумовский мне прислал новое разгневанное письмо, знаешь?
— Нет, откуда ж знать? Чем же он теперь не доволен?
— Да все тем же. Пишет, что преступные отношения его дочери с генералом Апраксиным продолжаются по сей день как ни в чем не бывало, между тем как Анна Ягужинская до сих пор не постриглась.
— Скоро пострижется.
— Вот и нет. Ведь она возвратилась в Петербург.
Петр Федорович ахнул:
— То есть как — возвратилась?!
— Очень просто. Говорят, раздумала принимать схиму.
— Быть того не может.
— Верь — не верь, токмо у меня сведения надежные.
— Я немедля отправлюсь восвояси и узнаю сам.
— Да уж, сделай милость, голубчик, — согласилась императрица. — Как-нибудь воздействуй на свою половину. А иначе мне придется вновь тебя и Лизу силой разлучить. Я бы очень этого не хотела: я всегда на стороне любящих сердец. И тем паче у вас сынишка…
Генерал прижал руку к сердцу:
— Можете не сомневаться, ваше величество: я употреблю все мое влияние, дабы разрубить сей гордиев узел.
— Постарайся, пожалуй.
Северная Пальмира встретила его теплым ветерком с Финского залива, «плачущими» сосульками с крыш и подтаявшими сугробами снега. Дворники скребли тротуары, грелись на солнышке коты в окнах, а наряды петербуржцев на улицах начинали из угрюмых темных зимних тонов понемногу расцвечиваться яркими весенними.
Удивившийся негаданному приезду барина мажордом закланялся и зашаркал ножками по паркету. Не ответив на его здравицы, Петр Федорович раздраженно спросил:
— Анна Павловна у себя?
— Точно так, ваша светлость, где ж им быть, пребывают в собственном будуаре.
— Пусть Марфушка доложит: дескать, я хочу ея видеть.
— Сей момент распоряжусь, не извольте беспокоиться.
Подуставший в дороге генерал не спеша поднялся по лестнице. Прибежавшая горничная Марфушка засуетилась:
— Не прикажете чего принести — водочки, винца?
— Нет, простой воды.
— Может, квасу?
— Хорошо, квасу.
— Клюквенного, яблочного, брусничного?
Он махнул рукой:
— Да неси хоть какой-нибудь!.. Ладно, яблочного давай.
Опустился в кресло. Мягкий, прохладный квас освежил немного, умиротворил. В голове как-то прояснилось.
Медленно прикрыл веки. Вдруг почувствовал, что бессонная накануне ночь (донимали клопы на почтовой станции) начинает сказываться на нем, делая руки-ноги ватными, убаюкивая, расслабляя… Но, услышав легкую походку жены, сразу встрепенулся.
Анна Павловна в высоком чепце и бесформенном пеньюаре выглядела совсем по-домашнему. Вроде и не ездила на моленье. Все такая же гибкая, аристократичная, с ядовитоязвительным взором. Поздоровалась, чуть картавя:
— Здравствуй, Пьер. Вот не ожидала. Ты какими судьбами из Москвы?
— Догадайся с трех раз.
Усмехнулась:
— Ты примчался уговаривать меня все-таки постричься? — Села на диванчик напротив. — Ах, не утруждайся. Я решила повременить. То есть постригусь непременно, можешь не сомневаться, но, пожалуй, чуть позже. Лет, наверное, через пять-восемь…
Петр Федорович посмотрел на нее исподлобья. И проговорил холодно:
— Это невозможно, сударыня. Ты мне обещала и изволь исполнять задуманное.
— Перестань, никому ничего я не обещала. Да, в минуту душевной смуты мне хотелось тишины, чистоты и покоя… Но одиннадцать месяцев, проведенных мною в обители, быстро остудили мой пыл. Мне теперь сорок два. И подумала: до пятидесяти я вполне еще могу повращаться в свете. Если и не грешить, то хотя бы не изнурять себя монастырской аскезой. А потом, на старости лет… глядя в вечность…
— Я всегда говорил: ты фиглярка.
— Что поделаешь, уродилась такою.
— И тебе безразлично, как твое решение отразится на других людях? Где ж твое христианское милосердие?
Ягужинская надломила левую бровь.
— Это на судьбе Лизки Разумовской? — хищно расплылась. — Да с какой стати? Отчего я должна думать о твоей полюбовнице? Пусть она думает о том, что прельстила чужого мужа. За грехи — расплата.
Генерал сказал с неприязнью:
— Кто бы говорил! А давно ли ты сама кувыркалась с нам известным поручиком?
Женщина вздохнула:
— Было, каюсь. Я почти год замаливала сей грех. Наш Господь милостив, Он простит.
— Уж не думаешь, что и я прощу?
— Почему бы нет? Ты грешил — я грешила, погуляли — раскаялись. И вернулись к семейному очагу. Сын у нас.
Петр Федорович поморщился:
