Идея с пожаром после нескольких ночей раздумий пришлась Великой княгине по душе. Она посоветовалась с Шаргородской. Та, недолго думая, предложила обратиться к Василию Григорьевичу Шкурину.
– Он живота своего не пожалеет, – сказала она. – Ради тебя, матушка, все сделает, и даже собственный дом свой подожжет.
– А не жаль будет ему, Екатерина Ивановна?
– И чего там жалеть? Выведет семью, сам запалит свой домишко, а уж ты, голубушка, опосля поможешь ему паки отстроить достойный дом.
Она поминутно что-то оправляла в одежде Екатерины, оглядывала ее фигуру с пристрастием.
– Что, Екатерина Ивановна, заметно я округлилась?
– Ничего, милая, ничего не видно. И не думайте. Да берегите себя, не ходите скорым шагом, как привыкли. Не приведи Господь, споткнетесь, упадете… Типун мне на язык, – шлепнула камер-фрау себя по губам.
Декабрь выдался суровым, на улицу невозможно было и носа высунуть. Орлов приезжал ночью, еле-еле шептал застуженным голосом. Она просила его не появляться, пока не пройдут сильные холода. Всякий раз он клятвенно обещал; но потом все равно приезжал.
– Ну, как ты нынче выдержала свой пост у постели больной? – спрашивал он.
– Как всегда. Уже который день она, бедняжка, еле дышит. Народу около нее хватает, многие в слезах.
– А что лекари?
– Медикусы пожимают плечами, говорят, возможно самое страшное.
Григорий, разомлев у жаркой керамической печи, едва держал глаза открытыми.
– Да-а, и ведь не так много ей лет…
– Месяц назад исполнилось пятьдесят два.
– Печально… Говорят, наследник буквально не дождется ее смерти? Граф Панин сказывал…
– Да, – перебила его Екатерина. – Безобразная сцена произошла. Мне уже поведали, как он обошелся с Никитой Ивановичем.
– Что Панин! Наш наследничек престола со всеми разговаривает, как ему заблагорассудится.
Орлов положил свою огромную ладонь на маленькую ручку Екатерины, нежно пожал ее.
– Хорошо, душенька, что ты там каждое утро. Люди видят твое доброе отношение к государыне, а сей шут, – Григорий мотнул головой в сторону покоев Великого князя, – скоро дошутится. Не станут русские терпеть царя без царя в голове.
– Не понимаю, о чем говоришь ты? Коли не поздоровится ему, то и мне несладко будет. Меня-то за ним отправят.
– Не отправят, – сердито проговорил Григорий. – Не допущу, дабы мать моего ребенка где-то мыкалась.
Она подошла к нему, села на колени. Дрожащими пальцами принялась гладить его темно-русые кудри, разрумянившееся лицо.
Орлов поднял на нее глаза и вздрогнул.
– Да ты, никак, плачешь!
Крепко обняв ее, он стал уговаривать ее успокоиться.
Екатерина отвернулась, быстро вытерла платком набежавшие слезы, вымученно улыбнулась:
– Гриша, сам понимаешь – положение мое самое что ни на есть безвыходное. Петр Федорович лютует. Слышала, хочет сослать меня в монастырь вместе с сыном. – Она всхлипнула, но, взяв себя в руки, успокоилась. Встала, сцепив руки, и прошла к своему креслу, шурша тяжелым платьем.
Григорий такожде встал, беспокойно прошелся по комнате. Подошел, присел перед ней на корточки.
– Не бойся, ничего плохого с тобой не случится. У тебя есть я – положись на меня! Ты же знаешь, я придумаю, как выйти даже из самого безнадежного положения.
Екатерина слабо улыбнулась.
– Но как? Ужели ты и в самом деле думаешь, что с двумя братьями сумеешь поднять армию? Или хотя бы гвардию?
Орлов выпятил губу, сказал самонадеянно:
– Да и один смогу, без братьев.
Екатерина всплеснула руками:
– Малейшая неувязка – полетят головы. И твоя, и моя, и наших друзей…
Орлов подошел, крепко прижал ее к себе одной рукой. Другой погладил по волосам, успокаивая ее.
– Все будет хорошо. Главное – родим дитя, а там нам и море по колено.
Он паки сел, усадил ее. Екатерина улыбнулась сквозь слезы.
В дверь постучали, и Екатерина, встав с колен Григория, разрешила войти.
Вошел Василий Шкурин.
– Ваше Высочество, будут ли какие-нибудь еще распоряжения?
– Нет, Василий Григорьевич. Благодарю вас. Ступайте домой.
– Как прикажете, Ваше Высочество!
Шкурин склонился в глубоком поклоне перед ними обоими и скрылся за дверью.
– А знаешь, – вспомнив, быстро сказала Екатерина, – Шкурин мой нынче сделал мне прелюбопытнейшее предложение.
Орлов вскинул брови:
– Да-а?
– Ему рассказала моя камер-фрау Шаргородская, с коей я обсудила сию идею. Токмо начнутся схватки – Василий подожжет свой дом. Его сын будет последнюю неделю всегда со мной, он и сообщит отцу. Даст Бог, Петр не изменит своей привычке и помчится смотреть пожар.
С минуту Григорий озадаченно молчал. Покачав головою, сказал:
– Ну, Василий! Ну, молодец! Как надобно боготворить свою императрицу, что собственный дом быть готовым поджечь.
Великая княгиня посмотрела на него исподлобья:
– Ты же сказывал, будто ради меня сам поджег бы жилище свое.
Орлов не смутился, наоборот, крепче прижал ее к себе.
– Что мне дом? Я ради тебя жизни не пожалею. Ради тебя готов царя свергнуть. А ты, стало быть, не доверяешь мне!..
Смутившись, Екатерина Алексеевна уткнулась ему в плечо.
– Прости, прости, милый. Знаю, ты готов на все ради нас с дитем. Просто… страшит меня, вдруг сделаем что не так – тогда все обернется противу нас.
